«В нашем городе они реализовали 15 картин общей стоимостью более чем 1300 иен. Кроме того, выручка от сбыта каталога составляет не менее 400 иен. Посетителей насчитали 23 тысячи человек» — это уже из доклада полиции.

Ещё находясь в Токио, Бурлюк с Пальмовым встретились с русскими художниками Сергеем Щербаковым и Николаем Недашковским (как и Бурлюк, они в 1922–1923 годах эмигрируют в США). Бурлюк знал их ещё по Харькову. Все вместе решили провести зиму в тёплых краях. Зимовка в японских домах с бумажными стенами, когда руки дрожат от холода, а голова раскалывается от дымного угара «хибаче» — ящика с горячими углями, — представлялась Бурлюку ужасной. Выбор был между Формозой (Тайванем) и островами Огасавара. Ближайший пароход отходил 18 декабря из Иокогамы на Огасавару. Бурлюк был рад этому — ведь если Тайвань был уже индустриализирован и обжит, то архипелаг Бонин представлял собой совершенную экзотику, а «в душе каждого художника, кроме того, творчеством Гогена поселена постоянная жажда по экзотическим странам». «Только представить себе! Жить на маленьком острове, среди бесконечных волн, жить на скале, куда пароход приходит раз в месяц», — писал он с восторгом. После двух суровых сибирских зим ему очень хотелось пожить «без снега, без тёплой одежды, без забот об отоплении». Сама перспектива океанского путешествия приводила его в трепет: «Кто никогда не ездил по океану, тот с особым трепетом войдёт в пароходную контору, где продаются билеты для путешественников. Большое кирпичное здание, конторки, столы и изредка входящие люди, которые наводят справки о билетах на Лондон, в Америку!.. Сердце сладостно сжимается, представляешь себе все перипетии далёкого пути…»

С собой взяли минимум: краски и холсты, бумаги и чернила — и самовар, который путешествовал с ними ещё из Москвы. Переход до Огасавары — тысяча километров — занял пять дней. Вся компания высадилась на острове Чичидзима, Бурлюки с Фиалой и Марианной поселились в деревне Оогюра, а Пальмов с Лидой вместе с Недашковским — в соседней деревне. «Хозяева японцы; они отдают нам за семь иен в месяц домик над ручьём; в домике нет потолков, крыша из пальмовых листов, когда лежишь на полу и смотришь вверх, то никогда не забудешь, что ты у тропиков».

Чичидзима стала для Бурлюка тем, чем в своё время стал для Гогена Таити. Если Ошима была для Давида Давидовича первым опытом соприкосновения с японской глубинкой, который его поразил, то Чичидзима оказалась глубинкой в кубе, о которой он писал не только с удивлением, но и с неподдельным восхищением. Помимо японцев остров населяли потомки «жителей, издавна обитавших на этих островах; южный тип, чёрные глаза, пахнущие меланезиями и полинезиями». Они были лишены «японской жантильности», без всякого стеснения во время работы они «снимают с себя одежду и остаются в узком поясе на чреслах». Да и японцы, у которых перед домами стоят деревянные ванны «фуро», вечерами ходят по улицам, не стесняясь своей наготы. Природа острова изобильна, «народ живёт обеспеченно», жизнь легка, люди воспитанны и учтивы и любят делать подарки. «Всё — чинно, спокойно, тихо». Кроме того, на острове жили потомки американских китобоев с потерпевшего крушение судна, чьим родным языком был английский. И вправду — куда уж экзотичнее.