Ошима
Сразу же по окончании выставки Бурлюк с Пальмовым приняли предложение Петра Ильина и уехали с ним на остров Ошима, популярное тогда у токийцев место отдыха. Около десяти дней художники провели в посёлке Мотомура.
В повести «Восхождение на Фудзи-сан» Бурлюк писал: «У нас, русских, уроженцев равнины, где не встретишь ни морей, ни высоких гор — таится в сердцах особое ревнивое влечение к ним». У него, который «душе России дал морские берега», это было всего лишь второе, пусть и небольшое, морское путешествие. Его всегда тянуло к морю. Уже из Америки они с Марусей неоднократно будут совершать морские поездки в Европу, а в восемьдесят лет и вовсе совершат кругосветное путешествие. Их дети, Додик и Никиша, станут заядлыми яхтсменами. Небольшая главка в его повести «Ошима» так и называется — «Живите на берегу!». Это гимн морю, ода ему. Позже, когда позволят финансы, Бурлюк купит дом на Лонг-Айленде, прямо у воды.
Вообще тяга к путешествиям — одна из отличительных черт Бурлюка. За два года он объедет чуть ли не половину Японии. «Толстяк в бархатных брюках… любил рассматривать карты» — это он о себе.
Итак, в 8 часов вечера 1 ноября 1920 года Давид Бурлюк, Виктор Пальмов и Пётр Ильин отправились пароходом на Ошиму. Расстояние в 70 вёрст кажется долгим — «деревянную кубышку» сильно качало. Наконец приплыли. «Русские… высаживаются: их трое, один полный мужчина под сорок в бархатных брюках и берете, другой в больших усах и очках, бывший офицер Колчаковской армии и наконец третий с лицом жёлтым и волчьими маленькими глазками». Художники поселились прямо напротив полицейского участка, в отеле «Михара-кан».
На Ошиме Бурлюк впервые погрузился в атмосферу настоящей, не европеизированной Японии. Началось это прямо с отеля. Он замечал и удивлялся всему — обклеенным матовой бумагой деревянным решёткам вместо привычных стен (а на дворе уже ноябрь); тому, что в номерах гостиницы нет ни окон, ни дверей, а войти в неё можно со всех четырёх сторон; светлому жёлтому японскому чаю в маленьких чашечках и печенью необычного ярко-зелёного цвета; отсутствию сахара; тому, что японцы подолгу чистят зубы, расхаживая с зубной щёткой во рту и словно не замечая её… И даже одежде, которую им приходилось надевать, — «русские в нижнем белье, поверх него надеты лёгкие кимоно; на полном оно плохо сходится на животе, перетянутом японским поясом». Бурлюка очень интересует «фуро» — японская баня; он хочет полечить там заработанный в Сибири ревматизм, боли в левой ноге не дают ему спать. Легко считываемая манера Бурлюка писать о себе в третьем лице позволяет узнать забавные подробности — например, о том, что худосочные японки с узким тазом ему вовсе не нравятся, он предпочитает рубенсовские формы. Собственно, его многочисленные иллюстрации к футуристическим сборникам говорят сами за себя. В Японии Бурлюк продолжит рисовать тушью «ню» — чувственных и в теле. «Футурист сидел в номере гостиницы и писал гейш, причём моделью их ему служило собственное воображение».