Наум говорил о ночных бомбардировках, танковых колоннах, тысячах погибших людей – я плохо понимал то, что он говорит, но сразу попросить уйти, когда выяснилось, что это не о Тимоше, было неудобно, и я дослушал все до конца – ни за какими новостями я не следил и о ходе войны мало что знал. Даже пообещал Науму подумать.
– Я вам на днях позвоню, – сказал он, а я был очень рад, что Наум, наконец, ушел.
Но дня через три он действительно позвонил, предложил встретиться у самой важной для меня и самой любимой сотрудницы «Гласности» Лены Ознобкиной, и я не нашел предлога, чтобы отказаться. Лена была кандидатом философских наук и очень деятельным сотрудником Института философии, пытавшейся не без успеха в работах о немецкой философии XX века утвердить высокий уровень русской философской мысли, полулегально достигнутый в последние десятилетия советской власти. Но при этом именно на Лене держалась добрая половина работы по подготовке конференций «КГБ: вчера, сегодня, завтра». К работе над первой из них привлек тогда свою жену Гена Жаворонков. Теперь Лена была с ним разведена; не выдерживав его регулярных, в том числе как следствие наступившей демократии, пьянок, она тяжело болела, но с поразительным мужеством и любовью воспитывала и образовывала сына и не то что безотказно, а нагружая себя все больше и больше, делала то, что и здоровому мужчине было бы не под силу. К несчастью, именно начало работы над чеченским трибуналом стало концом работы Лены в фонде «Гласность».
Но когда мы встретились у Лены, в ответ на совершенно беспомощные предложения Наума о необходимости создать общественный комитет, провести обсуждение преступной войны и еще чего-то в этом роде, у меня уже был готовый проект.
Думаю, что именно эта работа и спасла меня тогда, полуслепого, незадолго перед тем (в августе) искалеченного и оставшегося в одиночестве – мама все-таки всегда жила отдельно. Впрочем, помогали уже не в первый раз остатки семейных коллекций. Культура является сутью свободы и опорой жизни. Рабство и гибель как в обществе, так и для каждого человека, начинаются с умирания культуры. Картины на стенах – живопись Ларионова и Боровиковского, Льва Жегина и Чекрыгина – рядом с семейными портретами помогали мне выжить, так же как когда-то в краснопресненской пересылке случайно услышанное по радио имя моего деда, профессора Сергея Павловича Шенберга. Культура и память в своей цельности настолько крупнее, бесконечнее каждого из нас, что любое к ним прикосновение дает человеку силы для выживания.
И теперь в квартире Лены на Старом Арбате я сказал, что Наум предлагает диссидентский междусобойчик, где все будут убеждать друг друга в том, что и без того каждому известно, а две-три газеты опубликуют гневную резолюцию, на которую никто не обратит внимания. Единственное, что могло бы иметь значение для власти – общенародный протест, но крупнейшие демократические организации России уничтожены. Без «Демократической России» и «Мемориала» демонстрации протеста собирают сто-двести человек, мнение которых для власти безразлично.