Как же все-таки помочь конферансье не только выступать, но и вести концерт, или, как часто говорят, «подавать номера», а не только называть фамилии артистов?

Мне кажется, что нельзя надеяться, что «просто хорошие» сами себе придумают просто хорошие репризы, сценки, «подачи», нет, надо все это дать им! Ведь куплеты, монологи, вступительные слова заказывают писателям, в драме никому и в голову не придет требовать, чтобы актер сам себе написал хоть самую маленькую реплику, от певцов не ждут их собственных арий и песен, а «просто хорошие» конферансье — беспризорники и поэтому безрепертуарники и превращаются в «просто плохих»… Так заказывайте, товарищи, отвечающие за репертуар, писателям-юмористам шутки о танцах, сценки о певцах, «подачи» о фокусниках; закажите их побольше и раздавайте конферансье. Не большая беда, если одна и та же шутка окажется у двух или трех, ведь куплеты, монологи они друг у друга вору… простите, заимствуют, так пусть и сценки и подачи заимствуют! А если заготовите очень много, так и «вороимствовать» не будут! И, конечно, каждый способный конферансье сумеет, чуть-чуть изменив заготовленную шутку, приспособить ее именно к данному артисту, к его выступлению. Честное слово, это не так уж трудно!

И это не мечты, не нечто недостижимое, нет! Недавно меня пригласили на «разговор конферансье между собой», и если бы все, о чем они говорили, действительно стало если не обязательным, то хотя бы рекомендуемым нашим конферансье-трафаретчикам, — жанр «ведения концерта» возродился бы. Умный, находчивый и, самое главное, ищущий и находящий Олег Милявский (бесспорно лучший на нашей сегодняшней эстраде конферансье) сделал не доклад, не сообщение, а просто показал нам, как, по его мнению, надо вести концерт.

— Очень трудно, — сказал он, — продемонстрировать это, не имея за спиной участников концерта.

И тогда экспромтом на эстрадку этой комнаты вышла Елизавета Ауэрбах, хорошо знакомый нам автор и исполнитель своих «картинок из жизни». Она предложила себя в качестве нескольких участников концерта, изнывающих за кулисами, погибающих под ливнем репертуара конферансье. И вот они вдвоем сымпровизировали целый концерт: она несколько раз выступала, а он конферировал. Выпуская ее, он говорил заранее написанные шутки и серьезные вещи, но все они были так повернуты, так приспособлены, что казались навеянными тем, что рассказала Ауэрбах, или введением в то, что она сейчас расскажет. И что же? Не только я, но и все сидевшие в этой комнате почувствовали себя как бы соучастниками этого концерта, в котором каждый артист и уж, конечно, конферансье был не случайным человеком, а необходимой и неотделимой частью этого концерта-спектакля. И я не спрашивал Елизавету Борисовну, удобно ли ей было, когда она выходила на очередное «выступление» и когда она уходила после него. У нее был какой-то радостный вид — конферансье вовлек в ее творчество зрителей, и хотя это были ее товарищи, для которых ни Ауэрбах, ни ее рассказы не были новинкой, но при новой «подаче», под новым «соусом» Милявского все как-то преобразилось, стало ироничней и тем самым интересней. Казалось, в концерте участвуют многие, а ведь говорили только Ауэрбах и Милявский!