На следующей неделе Оппенгеймер лично доставил письмо в Вашингтон, где встретился с Ванневаром Бушем и порученцем военного министра Джорджем Харрисоном. «Момент был выбран неудачно, — писал Роберт Лоуренсу в конце августа, — слишком рано для полной очевидности». Он пытался объяснить бесплодность дальнейших работ по проекту атомной бомбы. Намекал, что бомбу следовало объявить вне закона — «как поступили с отравляющими газами после Первой мировой войны». Однако он не встретил понимания у тех, с кем встречался в Вашингтоне. «После бесед у меня сложилось четкое впечатление, что дела в Потсдаме пошли хуже некуда и русских не удалось заинтересовать вопросами сотрудничества или контроля».

По большому счету он вообще сомневался, что в этом направлении предпринимались какие-либо усилия. Перед отъездом из Вашингтона Роберт мрачно заметил, что президент ввел запрет на разглашение любых сведений об атомной бомбе, а госсекретарь Бирнс, прочитав письмо, адресованное Трумэну, объявил, что в сложившейся международной обстановке «не остается иной альтернативы, кроме как на всех парах продвигать вперед программу МИО [Манхэттенского инженерного округа]». Оппи вернулся в Нью-Мексико еще более подавленным, чем прежде.

Через несколько дней Роберт и Китти уехали в «Перро Калиенте», свой бревенчатый дом поблизости от «Лос-Пиньос», где целую неделю пытались разобраться в последствиях двух последних невероятно напряженных лет. За последние три года они впервые смогли побыть наедине. Роберт воспользовался возможностью, чтобы разобрать личную переписку и ответить на письма старых друзей, многие из которых лишь недавно узнали из газет о том, чем он занимался во время войны. Он написал бывшему учителю Герберту Смиту: «Поверьте мне, это начинание не обошлось без дурных предчувствий, они давят на нас сегодня тяжким грузом. От будущего, так много обещавшего, теперь рукой подать до отчаяния». В аналогичном ключе было выдержано письмо бывшему соседу по комнате в Гарварде Фредерику Бернхейму: «Мы сейчас на ранчо, в серьезном, но не очень оптимистичном поиске душевного равновесия. <…> Похоже, нас ожидает много головной боли».

Седьмого августа короткое письмо с поздравлениями прислал Хокон Шевалье: «Дорогой Опье, ты на сегодняшний день, пожалуй, самый знаменитый в мире человек…» Оппи ответил 27 августа на трех страницах. Шевалье отозвался о его письме, как о написанном с «нежностью и всегда существовавшей между нами неформальной близостью». Относительно бомбы Оппи писал: «Эту штуку нужно было сделать, Хокон. Ее требовалось открыто передать на благо общества в тот момент, когда люди по всему миру, как никогда прежде, жаждали мира и, как никогда прежде, были привержены технологии как образу жизни, разуму и пониманию того, что человек по своей натуре не одинокий остров». Приводя оправдания в свою защиту, он все равно чувствовал себя неуютно. «Обстоятельства тяжелы и не предвещают ничего хорошего, они намного сложнее, чем были бы, имей мы силу сделать мир таким, каким мы его себе представляем».