Такая же психологическая реакция наблюдалась на «холме» и у многих других, особенно после возвращения в октябре из Хиросимы и Нагасаки с первой группой научных наблюдателей Боба Сербера и Фила Моррисона. «Буквально каждый человек, находившийся на улице на расстоянии до полутора километров от центра взрыва получил серьезные ожоги, — сообщил Моррисон. — Жар от яркой вспышки подействовал внезапно и причудливо. Они [японцы] рассказывали нам, что на людях, одетых в полосатую одежду, кожа сгорела полосами. <…> Многие считали, что им повезло, когда они выбрались из развалин своих домов лишь с легкими ранениями. Но эти люди все равно умерли. Они умирали через несколько дней или недель от лучей, похожих на излучение радия, в большом количестве образовавшихся в момент взрыва».

Сербер обратил внимание, что в Нагасаки все телеграфные столбы обуглились со стороны, обращенной к взрыву. Такая картина наблюдалась на расстоянии до трех километров от эпицентра. «Я видел лошадь на пастбище, — рассказывал Сербер. — Одна сторона у нее была обожжена, другая — совершенно нормальна». Когда Сербер необдуманно брякнул, что лошадь продолжала «пастись с довольным видом», Оппенгеймер «отчитал меня за то, что я пытаюсь создать впечатление, будто бомба неопасное оружие».

Моррисон представил официальный отчет о наблюдениях в Лос-Аламосе и в сжатом виде выступил с ним на местном радио Альбукерке: «Мы облетели Хиросиму на низкой высоте и не поверили своим глазам. Внизу, там, где был город, расстилалась ровная, плоская равнина, опаленная до красноты. <…> А ведь над городом летали не сотни самолетов и не всю ночь — прилетел всего один бомбардировщик с единственной бомбой, превратившей трехсоттысячный город в пылающий костер за мгновение, за которое выпущенная из винтовки пуля долетит до его окраины. Такого еще не было».

Мисс Эдит Уорнер услышала новости о бомбежке Хиросимы от Китти, приехавшей за свежими овощами. «Многое прояснилось», — заметила потом Уорнер. Желание приехать в дом у моста Отови и исповедоваться добрейшей мисс Уорнер ощутили многие физики. Моррисон тоже написал ей о своей надежде, что «люди ума и доброй воли сумеют понять и разделить с нами ощущение кризиса». Приложив руку к созданию оружия, Моррисон и многие ученые-единомышленники считали, что теперь не остается ничего иного, кроме как ввести международный контроль на все, связанное с атомом. «Ученые понимают, — одобрительно писала мисс Уорнер в рождественском письме 1945 года, — что они не могут вернуться в лаборатории, оставив атомную энергию в руках вооруженных сил и государственных деятелей».