Как следует вчитавшись в текст законопроекта, ученые заволновались. Мэй и Джонсон предлагали сосредоточить всю полноту власти по вопросам атомной энергии в руках комиссии из девяти человек, назначаемых президентом. В ее состав могли входить офицеры вооруженных сил. Ученым грозило тюремное заключение до десяти лет за малейшие нарушения режима секретности. Однако, как и в 1943 году, когда он поначалу согласился с зачислением ученых Лос-Аламоса на военную службу, нюансы и возможные последствия, беспокоившие ученых, не вызвали у Оппенгеймера тревоги. Основываясь на своем опыте военного времени, он считал, что с Гровсом и военным министерством можно поладить. Другие в этом были уверены меньше. Лео Силард был взбешен и поклялся сорвать принятие законопроекта. Чикагский физик Герберт Л. Андерсон написал коллеге в Лос-Аламос, что его вера в Оппенгеймера, Лоуренса и Ферми пошатнулась. «Я считаю, что этих достойных людей обманули — им не позволили взглянуть на текст законопроекта». Андерсон оказался прав. Оппи убедил Лоуренса и Ферми поддержать законопроект Мэя — Джонсона, не получив возможности внимательно его прочитать. Оба ученых вскоре отказали законопроекту в своей поддержке.

Свидетельствуя 17 октября 1945 года перед сенатской комиссией, Оппенгеймер признал, что его выступление было подготовлено «значительно задолго» до того, как он прочитал законопроект: «Законопроект Джонсона — я мало что о нем знаю… он полностью развязывал руки». Оппи знал только, что проект закона помогали составлять порядочные люди — Генри Стимсон, Джеймс Конант, Ванневар Буш, и если «дух этого закона понравился им», то не мог не понравиться и ему тоже. Оставалось найти девять трезвомыслящих людей, кому можно было бы доверить осуществление закрепленных за комиссией полномочий. Когда Оппенгеймера спросили, разумно ли вводить в комиссию военных, Оппенгеймер ответил: «Я считаю, что дело не в мундире, а в том, что из себя представляет человек, который его носит. Я не могу вообразить лучшего администратора, чем генерал [Джордж К.] Маршалл».

Силард, оставаясь сторонним наблюдателем, язвительно назвал свидетельство Оппенгеймера «произведением искусства… Он выступил таким образом, что присутствующие конгрессмены вообразили, будто он поддерживает законопроект, а присутствующие физики — что он против него». Нью-йоркская газета левого толка «Пи-Эм» сообщила, что Оппенгеймер атаковал законопроект «рикошетом».

У Фрэнка Оппенгеймера возник спор с братом. Фрэнк, активист ALAS, считал, что настало время выходить на публику и просвещать граждан о необходимости международного контроля. «А брат говорил, что для этого нет времени, — вспоминал Фрэнк, — он был вхож в вашингтонские кулуары, видел, что все пришло в движение, и считал, что сможет изменить ход событий изнутри». Возможно, Роберт пошел на просчитанный риск, надеясь, что его авторитет и знакомства убедят администрацию Трумэна сделать качественный скачок к международному контролю, причем ему было все равно, под чьим управлением это произойдет — гражданских или военных. Или же просто не мог заставить себя отстаивать политику, способную сделать его в глазах администрации аутсайдером и «возмутителем спокойствия». Он не собирался уходить со сцены во время первого же акта драмы атомного века.