Честно говоря, Оппенгеймер делал все возможное, чтобы выразить глубокую тревогу ученых коллег о будущем. В конце сентября он заявил заместителю госсекретаря Дину Ачесону о нежелании большинства ученых Манхэттенского проекта продолжать работу над оружием — «не только над супербомбой, но и над любыми бомбами». После Хиросимы и окончания войны такая работа, сказал он, шла «вразрез с тем, что диктовали их сердце и душа». «Я ученый, — заявил он с негодованием одному репортеру, — а не фабрикант оружия». Разумеется, его чувства разделял не каждый. Эдвард Теллер по-прежнему толковал про свою «супербомбу» всякому, кто желал слушать. Когда Теллер призвал Оппенгеймера поддержать дальнейшие исследования по проекту «супербомбы», Оппи резко осадил его: «Я не могу и не стану этого делать». Теллер никогда не забудет и не простит этот ответ.

Трумэн выступил с посланием к конгрессу 3 октября 1945 года, и поначалу ученые восприняли это как обнадеживающий знак. Послание, подготовленное Гербертом Марксом, молодым юристом, подчиненным Ачесона, призывало конгресс к созданию комиссии по атомной энергии с полномочиями регулирования всей отрасли. Писать послание Марксу помогал Оппенгеймер, чего не подозревали даже вашингтонские инсайдеры. Неудивительно, что оно отражало свойственное Оппи чувство насущной потребности в разрешении вопросов как угроз, так и потенциальных выгод, связанных с атомной энергией. Высвобождение атомной энергии, заявил Трумэн, «представляет собой новую силу — слишком революционную, чтобы рассматривать ее в рамках старых идей». Существенным фактором было время. «Надежда цивилизации, — предупреждал Трумэн, — в международных соглашениях, нацеленных, если получится, на отказ от использования и разработки атомной бомбы…» Оппенгеймер уверовал в то, что убедил президента поддержать запрещение атомного оружия.

Хотя Оппи сумел задать направленность послания, он не мог повлиять на сам законопроект, который на следующий день внесли сенатор от штата Колорадо Эдвин К. Джонсон и конгрессмен от штата Кентукки Эндрю Дж. Мэй. Законопроект Мэя — Джонсона был продолжением политики, резко контрастирующей с тоном президентской речи. Большинство ученых посчитали законопроект победой военных. Он, в частности, предлагал ввести большие тюремные сроки и штрафы за любые нарушения секретности. Коллеги были ошарашены тем, что Оппенгеймер публично одобрил законопроект Мэя — Джонсона. 7 октября он вернулся в Лос-Аламос и призвал членов исполнительного комитета ALAS поддержать новый закон. Роберт не растерял личные навыки убеждения и одержал верх. Его доводы были незамысловаты: главный фактор — время, любой законопроект, быстро наметивший юридическое регулирование вопросов атомной энергии внутри страны, расчистит дорогу для очередного шага — международного соглашения о запрещении ядерного оружия. Оппи быстро превращался в вашингтонского инсайдера, покладистого и целеустремленного сторонника администрации, движимого благими пожеланиями и наивностью.