Пятого мая, в последний день слушания, перед тем как покинуть место свидетеля в последний раз, Оппенгеймер попросил сделать еще одно заявление. Выдержав почти месячную унизительную пытку, Роберт разыграл последний акт примиренческой стратегии Гаррисона и поблагодарил своих мучителей: «Я благодарен и по достоинству ценю терпение и внимание, которые комиссия продемонстрировала в отношении меня на данном этапе слушания». Это проявление почтения было призвано доказать комиссии Грея — Роберт Оппенгеймер адекватный, покладистый человек, винтик истеблишмента, кому можно поручить дело, можно доверять. На Грея прием не подействовал. «Благодарю вас, доктор Оппенгеймер», — только и сказал он.

На следующее утро Гаррисон потратил три часа на подведение итогов дела. Он еще раз заявил протест — на этот раз не такой мягкий — против превращения «слушания» в «судебный процесс». Гаррисон напомнил комиссии, что еще до начала разбирательства они целую неделю читали материалы ФБР на Оппенгеймера. «Я помню нехорошее чувство, которое у меня возникло в тот момент, — сказал Гаррисон, — мысль о недельном погружении в досье ФБР, которое нам не позволили увидеть». Однако, опасаясь, что протест получится слишком резким, Гаррисон тут же сдал назад. Несмотря на то что они «неожиданно столкнулись с процедурой, показавшейся нам враждебной, — сказал он, — я хочу, положа руку на сердце, сказать, что вижу и ценю объективность, которую продемонстрировали члены комиссии».

Насколько Гаррисон был возмутительно безропотным, настолько же отличался пышным красноречием. Он предостерег комиссию от «иллюзорного переноса перспективы с прошлых времен на нынешние», что считал «жуткой вещью и очень большим заблуждением». Дело Шевалье 1943 года следовало рассматривать в контексте атмосферы того времени: «Россия была нашим так называемым благородным союзником. Все отношение к России, к лицам, симпатизировавшим России, все это было не таким, как сегодня». В отношении личных качеств и честности Оппенгеймера Гаррисон напомнил: «Вы провели в компании этого господина, сидящего на диване, три с половиной недели. Вы о нем многое узнали. В нем есть еще много такого, чего вы не знаете. Вы не прожили с ним целую жизнь».

«В этом помещении суд идет не только над Оппенгеймером, — продолжал Гаррисон. — Суд идет над правительством США». Прозрачно намекая на маккартизм, Гаррисон указал на «озабоченность за рубежом». Антикоммунистическая истерия настолько заразила администрации Трумэна и Эйзенхауэра, что органы безопасности стали вести себя как «некий монолитный механизм, сокрушающий великие дарования. <…> Америка не должна пожирать собственных детей». На этой ноте, еще раз попросив комиссию «судить человека целиком», Гаррисон окончил свою заключительную речь.