1. Мы считаем, что поведение и связи доктора Оппенгеймера являются выражением серьезного неуважения к требованиям режима секретности. 2. Мы установили восприимчивость к чужому влиянию, способную возыметь серьезные последствия для интересов национальной безопасности. 3. Мы считаем, что его действия в отношении программы создания водородной бомбы вызывают серьезные сомнения в том, сможет ли его дальнейшее участие в государственных программах в области национальной обороны, если оно будет характеризоваться таким же отношением, четко соответствовать интересам безопасности. 4. Мы с сожалением констатируем, что доктор Оппенгеймер, давая свидетельские показания перед комиссией, проявил неискренность по ряду вопросов.

1. Мы считаем, что поведение и связи доктора Оппенгеймера являются выражением серьезного неуважения к требованиям режима секретности.

2. Мы установили восприимчивость к чужому влиянию, способную возыметь серьезные последствия для интересов национальной безопасности.

3. Мы считаем, что его действия в отношении программы создания водородной бомбы вызывают серьезные сомнения в том, сможет ли его дальнейшее участие в государственных программах в области национальной обороны, если оно будет характеризоваться таким же отношением, четко соответствовать интересам безопасности.

4. Мы с сожалением констатируем, что доктор Оппенгеймер, давая свидетельские показания перед комиссией, проявил неискренность по ряду вопросов.

Объяснение причин получилось натужным. Оппенгеймера не обвинили в нарушении каких-либо законов или хотя бы должностных инструкций. Его связи свидетельствовали лишь о не имеющем четкого юридического определения опрометчивом выборе друзей. Особого порицания в глазах судей заслуживало умышленное неуважение к органам безопасности. «Верность друзьям — одно из самых благородных качеств, — писали Грей и Морган в своем заключении. — Однако верность друзьям, поставленная выше соблюдения необходимых обязательств перед страной и режимом секретности, явно расходится с интересами безопасности». Помимо других прегрешений Оппенгеймера обвинили еще и в неумеренной дружбе.

Кстати, особое мнение Эванса куда более четко и недвусмысленно критиковало вердикт, вынесенный его коллегами. «Наибольшая часть компрометирующей информации, — писал Эванс в своем заключении, — находилась в руках комитета еще в 1947 году, когда доктору Оппенгеймеру выдали допуск».

Они явно были в курсе его связей и левых политических взглядов, но тем не менее допустили его к секретной работе. Они пошли на риск ввиду его особого таланта и неизменно хороших результатов его работы. Теперь, когда работа сделана, нам предлагают провести расследование на основании практически той же компрометирующей информации. Он выполнил свою работу тщательно и скрупулезно. У комиссии нет ни крупицы информации, позволяющей предположить, что доктор Оппенгеймер не является верным гражданином своей страны. Он ненавидит Россию. У него были друзья-коммунисты — что правда, то правда. И сейчас еще есть. Однако показания говорят, что их стало меньше, чем в 1947 году. Он уже не так наивен, как тогда. Его суждения стали весомее. Ни один член комиссии не сомневается в его благонадежности, это признают даже выступавшие против него свидетели, и он определенно представляет собой меньшую угрозу для безопасности, чем в 1947 году, когда ему предоставили секретный доступ. Отказ в доступе сегодня по тем же причинам, которые не помешали предоставить его в 1947 году, притом что он, как стало известно, представляет собой меньшую угрозу безопасности, чем тогда, — процедура, не достойная свободной страны. <…> Я лично считаю, что наш отказ доктору Оппенгеймеру в секретном доступе станет черным пятном на гербе нашей страны. За Оппенгеймера выступают свидетели защиты, составляющие значительную часть научного хребта нашей нации.