Со времени процесса 1954 года неприязнь Стросса к Оппенгеймеру стала только глубже. Старые раны вскрылись в 1959 году, когда президент Эйзенхауэр выдвинул Стросса на пост министра экономики. В ожесточенной схватке за утверждение, в которой решающую роль сыграло дисциплинарное слушание Оппенгеймера, Стросс проиграл с разницей голосов 49 к 46. Стросс справедливо обвинил в своей неудаче сенаторов Клинтона Андерсона и Джона Ф. Кеннеди, которых настроили в пользу Оппенгеймера союзники Роберта Макджордж Банди и Артур Шлезингер-младший. Когда Кеннеди возразил, что «стал бы голосовать против президентской кандидатуры лишь в крайнем случае», Мак Банди ответил: «Ну, это и есть крайний случай» и перечислил неблаговидные выходки Стросса в деле Оппенгеймера. Кеннеди согласился и проголосовал против утверждения Стросса. «Веселое зрелище — я никогда не думала, что увижу отмщение, — написала Оппи Бернис Броде. — Хотя наслаждаться корчами и мучениями жертвы, конечно, не по-христиански, я прекрасно провожу время, чего и вам желаю!» Прошло семь лет, а Стросс по-прежнему считал, что влияние Оппенгеймера все еще слишком велико: «Приверженцы Оппенгеймера продолжают репрессии против людей, выполняющих свой долг». Процесс будет преследовать Стросса и Оппенгеймера до самой могилы.

Вручение мужу премии имени Ферми не загладило обиду Китти на Теллера и ему подобных. Однажды весной 1964 года она и Роберт выпивали с Дэвидом Лилиенталем. Роберт только-только оправился от жестокого воспаления легких. Он наконец отказался от сигарет, но продолжал курить трубку. Роберт и Китти постарели. Оппи по-прежнему носил «поркпай» и разъезжал по Принстону в видавшем виды открытом «кадиллаке». Когда Лилиенталь обронил, что последний раз они виделись на церемонии награждения в Белом доме, в глазах Китти вспыхнул огонь. «Это было ужасно, — отрезала она, — в ней было что-то мерзкое». Роберт, понурив голову, тихо пробормотал: «Нам говорили приятные вещи». Минутой позже, однако, при упоминании имени Теллера он мгновенно вышел из образа добрячка-раввина, глаза загорелись настоящим негодованием. Раны, понял Лилиенталь, «еще не затянулись». Свои наблюдения Лилиенталь дополнил записью в дневнике: «Она [Китти] горит сильнейшими эмоциями, которые другие редко видят, в основном глубокой обидой на всех тех, кто приложил руку к издевательствам, которые пришлось претерпеть Роберту».

Столь активный в 1930-е и 1940-е годы Оппенгеймер почему-то сторонился волнений 1960-х годов. В начале десятилетия многие американцы копали во дворе атомные бомбоубежища. Оппенгеймер никогда не высказывался против этой массовой истерии. Под нажимом Лилиенталя он признался: «Я ничего не могу сделать с происходящим. Кому-кому, но только не мне выступать против». Когда в 1965–1966 годы произошла эскалация войны во Вьетнаме, он опять же не сделал никаких публичных заявлений, хотя в частном порядке, обсуждая войну с Питером, отзывался о политике администрации скептически.