«Капитал» Маркса уже вскоре после его смерти потерял всякое значение для экономической науки, оставшись лишь талмудом коммунистической секты. Анализ «Капитала» Достоевским поражает нас и сегодня своей злободневностью.

Возможно, потому, что Маркс всю жизнь прожил в нахлебниках у Энгельса, а Достоевский всё зарабатывал собственным трудом. Шального капитала ему так никогда и не досталось.

Игрок

Игрок

Десять лет Достоевский был одержим игроманией. Его завораживала рулетка в немецком Висбадене. Он готов был до нервного истощения следить за бегом шарика, в надежде, что тот принесет удачу. Уверял окружающих, что у него есть Система, следуя которой невозможно проиграть. Несколько раз выигрывал крупные суммы, но не выдерживал и спускал их снова, проигрывая последние деньги на обратный билет. В этом была страсть к риску: «всё-всё, что гибелью грозит, для сердца нашего таит неизъяснимы наслажденья», — как писал любимый Пушкин. Но ещё больше это была безумная надежда в один день приобрести тот самый неуловимый Капитал и покончить с унизительной нищетой.

Самое поразительное, что в этой безумной игре Достоевский, в конечном счете, выиграл.

На самом дне своего банкротства писатель заключает чудовищный договор с пиратом тогдашнего издательского мира — Ф. Стелловским. Тот приобретает на несколько лет право издания полного собрания сочинений Достоевского. Мало того, к 1 ноября 1866 года Достоевский обязан предоставить ему новый роман, в противном случае — все сочинения писателя отходят к Стелловскому в пожизненную кабалу.

Начало октября — роман даже не начат. И тогда друзья советуют Фёдору Михайловичу пригласить стенографистку. Двадцатилетнюю Анну Григорьевну Сниткину. С 4 по 26 октября роман был надиктован, выправлен и представлен не ожидавшему того литературному пирату.

Основная тема «Игрока» — безумие страстей. Роковая страсть героя к Полине, в которой трудно не узнать недавнюю любовницу писателя, роковую красавицу Аполлинарию Суслову, и роковая страсть к рулетке, губящая героя. Этой жизни страстями, такой характерной для русского человека, противопоставляется бытие иностранцев — французов и англичан, у которых есть выработанная веками социальная и культурная форма.

«Самый пошлейший французишка может иметь манеру, приемы, выражения и даже мысли вполне изящной формы, не участвуя в этой форме… всё это досталось ему по наследству».

Бесформенность, развитая в нас до предела веками западничества, составляет слабость, ахиллесову пяту русского человека. «Формы, жеста не имею», — жаловался на самого себя Ф. Достоевский. «Мы русские так богато одарены, что для приличной формы нужна гениальность».