«Простота» — ещё одно любимое слово этого консервативного мыслителя. «Что просто — то право». Как только простое интуитивное чувство отягощается рефлексией, становится частью самосознания человеческого «я», оно уже кажется К. Победоносцеву отравленным. Поразительно, что будучи непримиримым оппонентом Л. Толстого в вопросах религии и общественных идей, К. Победоносцев удивительно близок с ним в философии. И тот и другой стремятся к опрощению, ставят идеалом русского человека: кого-то вроде Платона Каратаева.

Настоящей опорой Руси и самодержавного порядка представлялся К. Победоносцеву простой народ, который в своей темноте и непросвещенности хранит веру Церкви и верность Государю. Народ постигает истину интуитивно, практически без посредства учения Церкви — мысль, балансирующая на грани ереси.

«Какое таинство религиозная жизнь народа такого, как наш, оставленного самому себе, неученого! Наше духовенство мало и редко учит, оно служит в церкви и исполняет требы. В иных, глухих местностях, что народ не понимает решительно ничего ни в словах службы церковной… И, однако, во всех этих невоспитанных умах воздвигнут, неизвестно кем, алтарь неведомому Богу».

Восторг Победоносцева вызывает инерция неученой жизни.

«Есть в человечестве натуральная, земляная сила инерции, имеющая великое значение. Ею, как судно балластом, держится человечество в судьбах своей истории, и сила эта столь необходима, что без неё поступательное движение вперёд становится невозможно».

В центре жизни стоит народный предрассудок, когда простой человек «держится упорно и безотчетно мнений, непосредственно принятых и удовлетворяющих инстинктам и потребностям природы», а покушения логики воспринимает как угрозу не одному конкретному мнению, а «целому миру своего духовного представления».

В этом понимании предрассудка К. Победоносцев отрывается от основного направления консервативной мысли, идущего от Эдмунда Бёрка и Н. Карамзина, в котором предрассудок — это добродетель, вошедшая в привычку, это продукт коллективного ума, «общий фонд, хранящий веками приобретенную мудрость нации». Человек с предрассудками у Бёрка — это ходячий концентрат национальной истории.

В победоносцевском же варианте он оказывается ближе к bon sauvage — доброму дикарю Руссо и прочих просвещенцев, который в своей простоте и чистоте интуитивно «от природы» знает истину, а любая цивилизация и образование, любой исторический опыт, ему лишь вредят. Разница в том, что для просвещенцев религия затемняла простоту, а для Победоносцева именно она была центром всего.