«И портрет моего Государя…»
«И портрет моего Государя…»
В этом возвращении много загадочного — с большевиками Гумилёв был совершенно не совместим. К «белым», в Добровольческую армию или к Юденичу он не отправился. Основной причиной, видимо, было то, что у него на руках была большая семья, которую он ещё больше расширил, женившись на Анне Энгельгардт, и у них родилась дочь Елена — обе умерли потом в блокадном Ленинграде.
Гумилёв подчеркивал свой монархизм, истово крестился на каждую церковь, не скрывал своего неприятия большевиков и сыпал язвительными эпиграммами, например такой, на переименование Царского Села:
При этом Николай Степанович спокойно работал в советских учреждениях, вроде созданной по инициативе М. Горького «Всемирной литературы», читал лекции поэтам-«пролеткультовцам», дружил с начальником петроградской милиции.
Видимая аполитичность офицера-монархиста Гумилёва кажется слишком демонстративной. Не исключено, что Николай Степанович многое хорошо скрывал. Вновь появляющиеся у него в стихах в это время масонские образы говорят о том, что он ощущал себя принадлежащим к какой-то серьёзной тайной организации, причём явно более значительной, чем группа профессора В. Таганцева, за связь с которой он был в итоге расстрелян.
Возможно, ключевыми для понимания целей Гумилёва являются слова о Новом Иерусалиме. Новый Иерусалим — это не абстрактный апокалиптический образ (тот Иерусалим — Небесный). Новый Иерусалим — это обитель-мечта Патриарха Никона, того патриарха, который осмелился думать о том дне, когда духовная власть на Руси встанет выше светской. Сохранился ответ Гумилёва на вопрос: кто должен встать во главе освобожденной от большевиков России? Патриарх. Скорее всего, именно реализацию этой религиознополитической цели сформулировал или вымечтал себе всегда стремившийся стать рыцарем Гумилёв.
Главным фронтом для Гумилёва была борьба за русское слово, за русскую поэзию. Для этого он собирает вокруг себя кружок молодых поэтов «Звучащая раковина», в котором начинает учить их совершенному поэтическому языку. Эти поэты должны стать альтернативой и обольшевичившейся части символистов (да и среди акмеистов в ренегаты подался С. Городецкий), и горлопану В. Маяковскому, и дубоватым ребятам из «пролеткульта».
Гумилёв увлеченно учит своих последователей писать баллады. Иногда всё было открыто и прямо, как с «Балладой о толченом стекле» любимой ученицы Гумилёва — Ирины Одоевцевой: стихотворение было посвящено красноармейцам, которые, ради веса, подсыпáли в соль, продаваемую ими оголодавшим петроградцам, толчёное стекло.