Поэзия Ахматовой послереволюционных десятилетий тоже преимущественно поэзия памяти, причем порой очень сложной и зашифрованной памяти, как небольшая поэма «Путем всея земли» или знаменитая «Поэма без героя». Отсутствующий в поэме герой, тот, кого нельзя упомянуть, не навлекая доноса в «чека» — это, конечно, сам Гумилёв.

Начальные слова поэмы: «А так как мне бумаги не хватило / Я на твоем пишу черновике». Очень часто эта формулировка воспринимается буквально — Ахматова берет черновик Гумилёва и начинает на нём выводить слова поэмы. Конечно, дело не в этом. Ахматова пытается написать так, как мог бы написать Гумилёв, если бы не был так рано убит. Её сложная, шифрованная, с многоэтажными намеками «Поэма без героя» — это письмо на черновике, которым становится самое загадочное стихотворение Гумилева «Заблудившийся трамвай».

В конце декабря 1919 года на Гумилёва внезапно нисходит мистическое откровение. Вот как он описывал это откровение своей ближайшей поэтической ученице Ирине Одоевцевой: «Я шел по мосту через Неву — заря, и никого кругом. Пусто. Только вороны каркают. И вдруг мимо меня совсем близко пролетел трамвай. Искры трамвая, как огненная дорожка на розовой заре. Я остановился. Меня что-то вдруг пронзило, осенило. Ветер подул мне в лицо, и я как будто что-то вспомнил, что было давно, и в то же время как будто увидел то, что будет потом. Но все так смутно и томительно. Я оглянулся, не понимая, где я и что со мной. Я постоял на мосту, держась за перила, потом медленно двинулся дальше, домой. И тут-то и случилось. Я сразу нашел первую строфу, как будто получил её готовой, а не сам сочинил.

Я продолжал идти. Я продолжал произносить строчку за строчкой, будто читаю чужое стихотворение. Всё, всё до конца. Садитесь! Садитесь и слушайте!

Это совсем не похоже на прежние его стихи. Это что-то совсем новое, ещё небывалое. Я поражена, но он и сам поражен не меньше меня.

„Это ведь почти чудо“, — говорил Гумилёв, и я согласна с ним. Все пятнадцать строф сочинены в одно утро, без изменений и поправок.

— Не только поднялся вверх по лестнице, — говорил он, — но даже сразу через семь ступенек перемахнул.

— Почему семь? — удивилась я.

— Семь — число магическое, и мой „Трамвай“ магическое стихотворение».

В отличие от прежних стихов Гумилёва, в которых обстоятельно расставлены вещи, переживания, афоризмы, каждому образу отведено свое четкое место, здесь образы наталкиваются друг на друга, наезжают, цепляются и переплетаются. Это не описание реальности, это поток сознания. Это трансперсональное переживание, где лирический герой одновременно равен себе и больше себя, находится одновременно в разных местах и является как собой, так и не собой.