Когда по просьбе жены Максима Горького Марии Андреевой нарком просвещения Луначарский позвонил Ленину, уже совсем накануне расстрела, то выслушал короткий ответ, который пересказал так: «Ильич говорит, мы не можем целовать руку, поднятую против нас». Иными словами, поэта Николая Гумилёва убил лично Владимир Ульянов (Ленин). Просто констатируем это как факт.

Достоверного о расстреле Гумилева известно крайне мало. Георгий Иванов пересказывал слова связанного с чекистами поэта-футуриста С. Боброва: «Знаете, шикарно умер. Я слышал из первых уст. Улыбался, докурил папиросу… Даже на ребят из особого отдела произвел впечатление… Мало кто так умирает».

Поэт былого и грядущего

Поэт былого и грядущего

Гумилёва убивали, конечно, не как человека, связанного с антибольшевистским подпольем. Его уничтожали как единственную и несокрушимую каменную стену на пути превращения русской поэзии в «советскую». Убивали гения, о котором все знали, что в его устах слова «Бог», «Царь», «Россия», «честь», «долг» не побрякивают разменными пятачками, а звенят медными литаврами. И сам Гумилёв это отлично понимал и, хотя мечтал прожить до девяноста, все-таки шел на смерть вполне сознательно.

Он не напрашивался на расстрел, но и не пытался купить себе жизнь — не выдал никого из своей подпольной пятерки, не умолял о милости. Он знал, что его смерть, гордая и неуступчивая, станет тем камнем на дороге, о который споткнется Красное Колесо и на этом колесе появится крохотная трещинка. Потом ещё одна, ещё одна…

И вот сегодня стихи Гумилёва звучат на школьных утренниках и поэтических вечерах, на патриотических концертах и военных реконструкциях событий Первой мировой войны. Его написанное в 1914 году «Наступление» стало одним из величайших военно-патриотических стихотворений в нашей литературе.

Гумилёв окажется неожиданно актуальным поэтом, говорящем именно о том, что сегодня важно и интересно русскому человеку, вставшему в рост и расправившему плечи. Престиж Гумилёва как поэта с годами растет всё больше, несмотря на все кривляния и попытки объявить его «второстепенным» поэтом. Именно с ним, а не с безумным «музыкантом революции» Блоком или коррумпированным горлопаном Маяковским хочется ассоциировать себя в русской поэзии Серебряного века.

Гумилёв невероятно важен и, так сказать, для «чистой литературы». Именно его стихи были «черновиком» той «поэзии памяти», поэзии сложных синтетических символов с глубочайшей исторической, культурной и контекстной кодировкой. Всё это вышло из «Заблудившегося трамвая», как из гоголевской шинели.