В 1990‐е гг., когда все кому не лень извинялись за свою русскость, со стороны последнего великого русского композитора прозвучало заявление, укрепившее русское самосознание многих людей: «Я русский человек! И дело с концом. Что ещё можно сказать? Я не россиянин. Потому что россиянином может быть и папуас. И прекрасно, он может жить в России. На здоровье, пусть живет. Но русский человек — это русский человек. Во мне течет русская кровь. Я не считаю, что я лучше других, более замечательный. Но вот я такой как есть — русский человек. И этим горжусь. Я призываю вас с высоты своего возраста (и не сердитесь на меня, что я так говорю): надо гордиться, что мы — русские люди!»[58].

Свиридов отлично осознавал, что его творчество, — это последний бой русской музыкальной традиции, решающий вопрос — быть русской музыке или не быть. Но он совсем не считал свой бой «арьергардным», был уверен, что будущее — за возрождением национальной музыки в России и в мире. «По прошествии более чем полувека выяснилось: искусство, которое считалось архаичным, устаревшим, оказалось смотрящим вперёд, необыкновенно современным»[59].

В Георгии Свиридове с глубоко современным и остро идеологически мотивированным композитором соединились блестящий техник и фантастический мелодист. Его мелодии объективно лучшие из всех, что были созданы в ХХ веке. Причём, насколько мне хватает слуха и памяти, это оригинальные, свежие мелодии, обошедшиеся без заимствований — он не перелицовывал, как Шостакович — Равеля, и не обыгрывал, как Прокофьев — Глинку.

Свиридов не оставил после себя симфоний и других произведений так называемой большой формы. И это была не случайность, а принципиальная позиция — он считал эти формы неестественными, противоречащими живому восприятию музыки человеческим ухом и сердцем, подсознательно ищущим в любой музыке песню: «Надоел симфонизм! Хочется музыки тихой, мелодической, простой, эмоциональной, духовно наполненной. Не воспринимается громоздкое, многонотное, многословное, мелодически рассеянное, нечеткое в мелодическом отношении искусство»; «Симфония вышла из танца, из движения (из внешнего). Русская музыка — из песни (из внутреннего), из состояния погружения в душевное. Мёртвое: вещь, инструменты, орган. Живое: голос человека, хор»[60].

Основная часть наследия Свиридова — это его кантаты. Всю жизнь он пытался соединить русскую поэзию с музыкой, создал кантату «Курские песни» и множество духовных песнопений.

«Моя форма — песня. Отдельная, заключенная в себе идея. Как её подать? Оркестровая музыка требует более пространного изложения, более длительного по времени. То есть надобно песни эти соединить? Разбухший оркестр — вышел весь из аккомпанемента, из сопровождения главного — мелодии, выразительной речи. Сопровождение — подсобное, дополняющее и украшающее, усиливающее выразительность, но все же не главное, постепенно стало само — главным, но вместе с тем осталось второстепенным. Вот парадокс! Объяснить его не берусь, не могу, а вместе с тем это так! Но кто поверит в это из музыкантов, ведь воспитаны они все в другом. Пение (мелодия) — тянет к простоте, четкости, к формуле, к символу. Инструмент — тянет к выдумке, ухищрению, вариантности (вариации), бесконечному изменению»[61].