Шафаревич подчеркивает, что никакого доктринального расхождения между Троцким, Зиновьевым, Сталиным и Бухариным в ходе их ожесточенной борьбы за власть в партии не существовало. Их общей установкой были русофобия, крестьянофобия и индустриализм не как средство подъёма производительных сил России, а как способ механизации человека.

«У партии как целого и была-то только одна программа, лишь переходившая из одних рук в другие. Если Троцкого обвиняли в том, что он хочет устроить „революцию в партии“, то Сталин позже сам назвал коллективизацию „революцией сверху“ (причём не только в партии, а во всей стране). Если перед XIV съездом Зиновьев опирался на тезис Ленина, что „нэп введен всерьёз и надолго, но, конечно, не навсегда“, то на XVI съезде эту цитату взял на вооружение уже Сталин. На XIV съезде Сталин, предупреждая, что переоценка кулацкой опасности может привести к „гражданской войне в нашей стране“, в то же время признавал: „Я думаю, что из 100 коммунистов 99 скажут, что больше всего партия подготовлена к лозунгу: ‘Бей кулака!’ Дай только — и мигом разденут кулака“. Сформулировав эту мысль, Сталин, несомненно, сделал для себя из нее вывод. Это была всё та же программа времен „военного коммунизма“ и крестьянской войны…

Крестьянство представлялось опасностью не только потому, что „рождало капитализм“. Оно по своему духу являлось антитезой социалистической идеи…» Сталинская индустриализация, которую одинаково хотели и он, и Троцкий, и Бухарин, отличалась от органичной индустриализации начала ХХ века тем, что её целью был слом русской антропологии, создание человека-машины, как носителя идеи социалистического нигилизма.

Шафаревич категорически осудил псевдопатриотический, а на деле — неокоммунистический мифологизированный культ репрессий 1937 года.

«В ряде произведений постепенно вырабатывалась более взвешенная и справедливая точка зрения на нашу историю: что жертвы среди „руководящих работников партии и правительства“ — это было далеко не самое страшное. Было рассказано о несравненно больших жертвах в эпоху Гражданской войны и коллективизации. Хотя бы в романе М. Н. Алексеева „Драчуны“, где описан голод 30‐х годов, и в статье М. П. Лобанова „Освобождение“, донесшей эту тему до широкого круга читателей, в „Архипелаге ГУЛАГ“ А. И. Солженицына, в романах В. И. Белова „Кануны“ и „Год великого перелома“, в статьях В. А. Солоухина и В. В. Кожинова в „Нашем современнике“ и т. д.

В последнее время стрелка как будто повернулась на 360 градусов и вернулась в прежнее положение. Опять стал популярен тот взгляд, что 37‐й год в основном сводился к уничтожению „старых революционеров“ — лишь с противоположной оценкой: „Так им и надо!“ Это как бы было наказание им за то, что они творили во время революции. Или суровое напоминание нынешним врагам России. Я видел даже в одной газете статью „Да здравствует 1937 год!“ (хотя заглавие, может быть, иронично?). Но в хрущёвские времена и позже, когда главной трагедией сталинской эпохи провозглашали „избиение руководящих партийных кадров“ как раз эти самые „кадры“ или их потомки (физические или духовные), в то время это было хоть как-то понятно (хотя безжалостно, эгоистично). А сейчас авторы прямо противоположных — почвеннических, русских — взглядов предлагают считать расстрел Ягоды или Зиновьева событием, своим значением заслоняющим расстрел десятков тысяч „кулаков и уголовников“ (то есть крестьян), вернувшихся из сибирской ссылки, расстрел десятков тысяч священников, расстрел Кондратьева, Чаянова, Флоренского, Клюева. Вот это представляется мне парадоксальным».