Там он познакомился с аспиранткой Катюшей Лугиной. Она коротко стриглась, читала прозу Цветаевой и недолюбливала грузин.

Вечером капитан и девушка сидели на остывающем песке. Море пахло рыбой и водопроводом. Из-за кустов с танцплощадки доносились прерывистые вопли репродуктора. Егоров огляделся и притянул девушку к себе. Та вырвалась, оскорбленно чувствуя, какими жесткими могут быть его руки.

– Бросьте, – сказал Егоров, – все равно этим кончится. Незачем разыгрывать мадам Баттерфляй…

Катя, не замахиваясь, ударила его по лицу.

– Стоп! – выговорил капитан. – Удар нанесен открытой перчаткой. Судья на ринге делает вам замечание…

Катя не улыбнулась:

– Потрудитесь сдерживать ваши животные инстинкты!

– Не обещаю, – сказал капитан.

Девушка взглянула на Егорова миролюбиво.

– Давайте поговорим, – сказала она.

– Например, о чем? – вяло спросил капитан.

– Вы любите Гейне?

– Более или менее.

– А Шиллера?

– Еще бы…

Да, друзья, перед вами Павел Романович Егоров. Тот самый эпизод с жалобой на руки и губы Довлатов переписал: «Та вырвалась, оскорбленно чувствуя, какими жесткими могут быть его руки». Писатель приглушил мелодраматизм и красивость, но сцена не стала суше. Егоров прогуливается с Катей, беседуя с ней о русской литературе, и встречает своего бывшего клиента:

Они пошли к выходу. У окна сидел мужчина в зеленой бобочке и чистил апельсин. Егоров хотел пройти мимо, но тот заговорил: – Узнаете, гражданин начальник? Боевик, подумал Егоров, ковбойский фильм. – Нет, – сказал он. – А штрафной изолятор вы помните? – Нет, я же сказал. – А пересылку на Витью? – Никаких пересылок. Я в отпуске… – Может, лесоповал под Синдором? – не унимался бывший зек. – Там было слишком много комаров, – припомнил Егоров. Мужчина встал. Из кулака его выскользнуло узкое белое лезвие. Тотчас же капитан почувствовал себя большим и мягким. Пропали разом запахи и краски. Погасли все огни. Ощущения жизни, смерти, конца, распада сузились до предела. Они разместились на груди под тонкой сорочкой. Слились в ослепительно-белую полоску ножа. Мужчина уселся, продолжая чистить апельсин. – Что ему нужно, – спросила девушка, – кто это? – Пережиток капитализма, – ответил Егоров, – но вообще-то изрядная сволочь. Простите меня… Говоря это, капитан подумал о многом. Ему хотелось выхватить из кармана ПМ. Затем – вскинуть руку. Затем опустить ее до этих ненавидящих глаз… Затем грубо выругаться и нажать спусковой крючок… Всего этого не случилось. Мужчина сидел неподвижно. Это была неподвижность противотанковой мины. – Молись, чтоб я тебя не встретил, – произнес Егоров, – а то застрелю, как собаку… Капитан и девушка гуляли по аллее. Ее пересекали тени кипарисов. – Чудесный вечер, – осторожно сказала Катя. – Восемнадцать градусов, – уточнил капитан. Низко пролетел самолет. Иллюминаторы его были освещены. Катя сказала: – Через минуту он скроется из виду. А что мы знаем о людях, которые там? Исчезнет самолет. Унесет невидимые крошечные миры. И станет грустно, не знаю почему… – Екатерина Сергеевна, – торжественно произнес капитан и остановился, – выслушайте меня… Я одинокий человек… Я люблю вас… Это глупо… У меня нет времени, отпуск заканчивается… Я постараюсь… Освежу в памяти классиков… Ну и так далее… Я прошу вас… Катя засмеялась. – Всех благ, – произнес капитан, – не сердитесь. Прощайте…