Довлатов как мог пытался объяснить Ефимову свое состояние и свою внутреннюю потребность в прекращении общения. Из письма Ефимову от 6 января 1989 года:

Двадцать пять лет назад Вы были первым и, говоря всерьез, единственным человеком, внушившим мне некоторую уверенность в своих силах – это с одной стороны. А с другой стороны. Вы на протяжении тех же 25 лет считали меня симпатичным, хоть и непутевым, человеком, каковым я и являюсь в действительности. Вашей роли, пышно говоря, в моей жизни я не забуду, и потому меня травмирует наша глупая ссора.

Двадцать пять лет назад Вы были первым и, говоря всерьез, единственным человеком, внушившим мне некоторую уверенность в своих силах – это с одной стороны. А с другой стороны. Вы на протяжении тех же 25 лет считали меня симпатичным, хоть и непутевым, человеком, каковым я и являюсь в действительности. Вашей роли, пышно говоря, в моей жизни я не забуду, и потому меня травмирует наша глупая ссора.

Как видите, писатель фактически воспроизвел свои слова из письма к Сагаловскому, опустив, естественно, места по поводу ковыряния в носу. Говоря о возможности возобновления отношений, Довлатов указывает на причину, делающую это невозможным:

Короче, если Вы считаете, что во всем я один кругом виноват, то по возможности простите и забудьте. Если Вы (что меня бы крайне изумило) считаете, что и Вы – не совсем ангел, тогда еще проще ликвидировать все это абсурдное безобразие.

Короче, если Вы считаете, что во всем я один кругом виноват, то по возможности простите и забудьте. Если Вы (что меня бы крайне изумило) считаете, что и Вы – не совсем ангел, тогда еще проще ликвидировать все это абсурдное безобразие.

Довлатов прав – «ангельская природа» Ефимова не позволила тому принять абсурдную мысль, что он может быть в чем-то неправым. Спустя два десятилетия в воспоминаниях Ефимов предпринял попытку объяснить городу и миру конец дружбы:

В свое время, ломая голову над тем, что могло заставить Довлатова порвать со мной, я совершенно исключал зависть из списка возможных мотивов. Его печатал журнал «Нью-Йоркер» и платил солидные гонорары, книги выходили в престижных американских издательствах и переводились на иностранные языки – о какой зависти ко мне, безвестному, могла идти речь? Но был один момент, который я упускал из вида. Ведь его детище, газета «Новый американец», и мое, издательство «Эрмитаж», возникли в одном и том же 1980 году. Однако газета продержалась всего полтора года, а «Эрмитаж» готовился отпраздновать пятилетний юбилей. И именно отказ Довлатова приехать на этот праздничный пикник показал мне, что все мои попытки восстановить отношения – на протяжении полугода – ни к чему не приведут.