— У меня нет ванны. Да и к чему? Я по-американски: вычищу зубы и марш.

— Синема? Нет, я, знаете ли, по-американски: нигде не бываю.

В единственной знакомой семье, куда она изредка ходила по воскресеньям, ее возненавидели за высокомерие.

— Посмотрите — какое милое платьице сшила себе моя Лидочка, — говорила хозяйка.

— Ничего себе, — снисходительно одобряла Вера Ильинишна. — А вот моя дочь. У них, знаете, в Америке совершенно невозможно, чтобы женщина сама себе что-нибудь шила. У них все одеваются в самых первых домах. Мой зять Кальсон — это одна из лучших американских фамилий. Это только по-русски так звучит, как будто это родительный падеж множественного числа, а у них в Америке совершенно наоборот, и все даже завидуют. А моя дочь… Я, знаете, словно предчувствовала — окрестила ее Мэри. Она прислала мне дивную фотографию статуи Свободы. Вид из собственного автомобиля.

Ее жизнь была полна.

Наконец-то искуплены и ее нищета, и приниженность, и затурканность. Она полноправный член общества. Это ничего, что на ней башмаки, пожертвованные с крупнейшей ноги благодетельницы и заворачиваются, как у Шарло, носами кверху, — у ее дочери, там, в Америке, «масса дивных башмаков, они там умеют». Она теперь жила, если так можно выразиться, на четыре ноги. Две свои, неказистые, и две дочерние, роскошные и богатые.

Теперь, когда заходил разговор о каких-нибудь светских развлечениях, об охоте, морских поездках, зимнем спорте, она уже не хлопала глазами, как деревенская крестница у помещицы на именинах. Она говорила, она кричала, она перекрикивала всех, рассказывая, как ее дочь, «там в Америке…».

Да, Вера Ильинишна, наконец, жила. Ух, как она жила! Расправила крылышки.

Она скоро всем надоела. Ее прозвали «мер де Мэри» и перестали приглашать…[97]

Но она этого как-то не заметила.

Старуха долго относилась к ее рассказам совершенно безразлично. Наконец, отозвалась:

— А почему же эти ваши Кальсоны не выпишут вас к себе?

— Ах, они страшно зовут! — вся всколыхнулась Вера Ильинишна. — Но я сама не хочу. Я боюсь роскоши. Я люблю труд. Труд так облагораживает.

Старуха скосила на нее свой желтый рыбий глаз с черным ободком, подхихикнула и сказала:

— Облагораживает? Вот и отлично. Я как раз вчера советовалась с невесткой. Мы вам платить больше не можем. Если хотите, приходите даром. Облагораживайтесь. Хи-хи. Я ведь вас не гоню.

Русское

Русское

Есть у нас два глагола, каких ни в одном языке нет. Их и перевести совершенно невозможно.

А вместе с тем они так ярко определяют понятие, только нам, русским, близкое, что без них и обойтись трудно.