„У нее бумаг нет! — с довольным видом констатирует сердитая морда. — Где вы живете?“

„На рю Лористон, то есть Буассьер“.

„Сколько лет там живете?“

„Больше двух лет“.

„Больше двух лет и, тем не менее, путаете название улицы? Это чрезвычайно интересно“.

Мне стыдно признаться, что я часто путаю и улицу, и номер дома. Просто это у меня какой-то заскок.

Меня выводят из метро, сажают в такси, подвозят к большому дому, ведут по каменной лестнице.

„Ваш племянник уже задержан, — говорит сердитая морда, — сейчас будет очная ставка. Теперь вы нас интересуете больше, чем он. Итак: каким именем вы себя называете?“

Я назвала свою фамилию.

„Меня как писательницу хорошо знают в русских кругах. Вы можете расспросить“.

Сердитая морда пошепталась с другой рожей, и оба вышли. Наконец возвращаются. С ними какой-то обшарпанный и явно пьяный субъект.

„Вот, это ваш соотечественник. Мосье, вглядитесь в эту даму. Узнаете ли вы в ней писательницу Тэффи?“

Субъект покосился на меня и кисло улыбнулся.

„Ничего подобного. Врет. Тэффи — мужчина“.

„Что вы сочиняете? — всполошилась я. — Если вы когда-нибудь меня читали, то должны помнить, я пишу о себе всегда в женском роде“.

„Мало ли кто чего пишет? Бумага все терпит. Писатели тоже всякие есть. Иной пишет, будто он собака, иной, что он дама или будто кошка, а то еще один будто он старая нянька. А Лев-то Толстой. Целый рассказ провел, будто он пегий мерин. И как писал о романе с кобылой — это граф-то“.

„Не говорите по-русски, — вмешивается сердитая морда, — значит, эта особа не та, за которую себя выдает?“

„Не та, — отвечает субъект, — та мужчина“.

Его увели, и снова я одна и не знаю, что мне делать. Я долго жду в пустой комнате. Окно огромное, грязное, без занавески, тускло просвечивает решетка. Наконец они возвращаются и вводят широкоплечего молодого человека, одетого прилично, но без воротничка, как и полагается преступнику, если судить по газетным снимкам.

„Шарль Монье, — громко говорит сердитая морда, — узнаете ли вашу тетку?“