— И вы его не выбрасывали в окно с третьего этажа?

— Иногда удавалось кончать лишь поздно ночью, тогда фельетон передавали в Москву по телефону.

Сытин хотел запрячь Тэффи на ведение злободневного фельетона. Спас Дорошевич. «Нельзя, — сказал он, — на арабской лошади воду возить. Пусть пишет, о чем хочет и как хочет».

Слава Тэффи вспыхнула как-то сразу. Имя ее стало одним из самых популярных в России. Была выпущена карамель Тэффи, на публичных выступлениях зал содрогался от криков, по выходе ее осаждала толпа студентов и студенток. Передавали, рассказы Тэффи любил читать в кругу семьи Николай II. За одно из ее стихотворений Бальмонт дал ей индульгенцию:

Бальмонт по поводу этого стихотворения сказал ей: «Бог даст вам за него право убить одного человека».

Тэффи скромно ответила:

— Благодарю, я непременно воспользуюсь при случае.

Молодежь требовала «революционных» выступлений. У Тэффи было одно революционное стихотворение о пчелках, напечатанное в Швейцарии еще Лениным. Галерка кричала: «Пчелку». Читать было невозможно, в первом ряду сидел пристав и по спискам следил, нет ли каких отступлений от разрешенной программы. Пристава уводили в буфет и угощали водкой. Тэффи успевала прочесть, и пристав, возвращаясь, удивлялся: публика чего-то беснуется. Раз пристав вернулся ранее срока и очень удивился, услышав с эстрады: «Мы сшили кровавое знамя свободы…», но пристава уверили, что так кончается рассказ Тэффи «Лешка выслужился». Хорошо уласканный пристав поверил.

На юге России появился даже «двойник» Тэффи: какая-то экстра-вагантная дама выдала себя за Тэффи и долго пожинала в Ялте лавры, устраивая кутежи, ломаясь в пестрых нарядах, декламируя стихи. Навещая в лазарете раненых офицеров, Тэффи узнала о своем пребывании в Ялте. Появилось это и в газетах, и Тэффи забеспокоилась. Когда приехала в Ялту, двойник уже исчез, но публика и начальство лазарета долго не соглашались верить, что их надула какая-то авантюристка. В их представлении писательница именно такая и должна быть, а вовсе не благовоспитанная дама с приличными манерами.

В рассказах Тэффи привлекает легкость и тонкость письма, соединенные с исключительной зоркостью. Эти ее «губы, как сосут карамельку», «зааминили», «паутинка» — невидимая паутинка, которую артистка как бы снимает в смятении чувств — и пр., запоминались. Рассказы ее появлялись один за другим, поражая неиссякаемостью выдумки, разнообразием.

Когда стихийная волна выбросила ее вместе с другими за границу, то и здесь она дала много тончайших зарисовок. Придумала омоложенного Фауста, ему претят забавы его восстановленного возраста. «Верните мне мою золотую старость!» — восклицает он.