Видимо, обострение ситуации сказалось и на Леме, потому что он вдруг решился на открытые действия. 2 декабря 1977 года он отправил письмо профессору Богдану Суходольскому (члену комитета «Польша-2000»), в котором нарисовал удручающую картину обстоятельств польской литературы и науки, задыхающихся в тисках цензуры, что обрекает на неудачу любые попытки создания объективного образа страны. А 15 января 1978 года отправил протест прямо в Отдел культуры ЦК, требуя прекратить изымать его заграничную корреспонденцию, ибо это выставляет его в глупом виде[997]. В январе же по приглашению «Летучего университета» он выступил у краковских монахинь-норбертанок (членов ордена регулярных каноников-премонстрантов, основанного в XII веке святым Норбертом Ксантенским) с критикой футурологии. Лем был не единственным писателем, кто делал там доклад. Кроме него, норбертанки приглашали также Ворошильского, Бараньчака, Туровича и других критиков происходящего. Вскоре власти взялись за этот центр независимой мысли, и норбертанки вынуждены были прекратить свои встречи[998].

Тогда же Лем включился в деятельность Польского соглашения за независимость и издал в 1978 году два анонимных текста, где пророчил полный упадок страны на волне нарастающей «советизации», под которой он понимал лишение общества надежд на перемены и покорность циничной и лживой власти, опирающейся на аппарат репрессий и советские штыки. «Сто, а может, тысячу раз специалисты и неспециалисты писали о самоубийственном характере маниакального наращивания инвестиций в тяжелую промышленность, фронт строительства которой в итоге придется заморозить с миллиардными потерями. И вот сначала Гомулка, а теперь и Герек вынужден заморозить этот фронт, причем вся разница заключается лишь в том, что советники Герека придумали для этого название „экономический маневр“. Разумеется, это маневр, а не кризис, подобно тому как социалистические карточки на сахар – никакие не карточки, а „товарные билеты“ <…>». Лем предсказывал, что по мере сокращения импорта и разочарования народа снижением уровня жизни власть перейдет к выборочному снабжению и прежде всего обеспечит всем необходимым милицию, которая, таким образом, тоже станет привилегированным слоем наравне с партноменклатурой. Уровень репрессий против недовольных будет зависеть от политики «разрядки»: если она продолжится, то террор ограничится «бандитскими» мерами – «могут быть срежиссированы „несчастные случаи“ с неблагонадежными лицами; тайные нападения; клевета; проникновение в сообщества, которых власть опасается и которые будет пытаться расколоть; провокация и т. д.» Если же «разрядка» завершится, Лем допускал открытый террор, а «скрывающий его фиговый листок идеологической пропаганды станет чем-то совершенно неважным». Никаких реформ системы Лем не предусматривал, считая ее неисправимой. Однако он видел несколько факторов, способных если не остановить, то притормозить советизацию: католическая церковь, крестьяне-частники, тяжелая экономическая ситуация, коррумпированность власти, диссиденты[999]. Но в целом Лем смотрел на происходящее пессимистично. Подтверждением этого был и выбранный им псевдоним «Хохол». Так польские крестьяне называют соломенный сноп, которым прикрывают теплолюбивые растения. По поверьям, его нельзя обижать, иначе он станет жестоко подшучивать над обидчиком. Выспяньский в свое время «оживил» Хохол, превратив в одного из персонажей «Свадьбы»: в пьесе обиженный Хохол срывает восстание за независимость, открыв глаза его участникам на их пугливую натуру и тем самым погрузив в дрему. Посыл Лема был прост: кабы не пассивность народа, все было бы иначе.