О космическом размахе как непреодолимом препятствии для литературной критики написал и публицист католического издания Więź («Вензь»/«Связь») Влодзимеж Юраш: «Космополит Лем, в хорошем значении этого слова гражданин Земли, не может найти отклика у сарматов, поглощенных проблемами своего закутка <…> В книгах Лема не звучит слово „Польша“, а если есть отсылки к истории, то истории как минимум Солнечной системы <…> Поэтому книги Лема не порождают дискуссий, поэтому литературная критика не может найти им место в историко-литературном синтезе, поэтому его настоящими читателями остаются любители фантастики <…>»[1062].

В сентябре 1981 года Лем отмечал 60-летие. В честь такого события у него взяла интервью «Газета краковска» – орган местного комитета партии. Именно в этом интервью Лем выдал ту версию своей жизни при оккупации, которой потом будет держаться: «У меня был выбор – трудиться служащим или рабочим, и я выбрал физический труд. Я был автомехаником, довольно скверным, и сварщиком, тоже довольно скверным. Но мне это было ближе. Я никогда не любил контор». Здесь же он впервые заявил, будто перебрался в Краков в 1946 году[1063].

Эту версию Лем изложил и Станиславу Бересю. Тот в ноябре взял первое из десяти интервью, которые спустя год составят книгу «Разговоры со Станиславом Лемом». Писатель коснулся в них и актуальных событий. Он скептически смотрел на перспективы независимого профсоюза: «Когда-то, разговаривая с женой, я сказал, что, если „Солидарность“ придет к власти, мы уедем из страны. Не потому, что мне было чего непосредственно опасаться, – я никогда не состоял в партии, так что мог не бояться, что меня заставят съесть партийный билет, которого у меня нет. Я просто был убежден, что „Солидарность“ не способна исполнять административных функций. А во-вторых, без сомнения, наступило бы чудовищное, как перед войной, размножение политических партий, так как единственным фактором, гарантирующим единство этого явления, была борьба с противником – властью. Если бы этого противника не стало, „Солидарность“ разлетелась бы на бесчисленное количество осколков. Впрочем, проявления того, что можно назвать сарматской традицией, уже начинали чувствоваться»[1064].

Поляки тем временем с ужасом ждали наступления зимы. Польша продолжала платить по кредитам, набранным Гереком, добивая и без того слабую экономику. Алармисты пророчили грядущие отключения электричества и центрального отопления, пропажу угля и газа, карточки на хлеб. Лагеря польских беженцев в ФРГ и Австрии трещали по швам. Власти препирались с «Солидарностью» насчет экономической реформы: оппозиция предлагала югославскую модель, но требовала установить общественный контроль за национальным хозяйством в виде нового органа, стоящего над партией и правительством, что неизбежно вело к парламентской демократии. Режим пойти на это, естественно, не мог. Наблюдая за бесполезным боданием сторон, все больше членов независимого профсоюза выступали за захват предприятий и допуск оппозиции к государственным СМИ, пользуясь ослаблением партии: за год из нее отхлынули 500–600 тысяч человек. До 60 % населения требовали ограничить роль ПОРП, в их числе половина коммунистов![1065]