Гданьское заседание «Солидарности» сыграло на руку властям: не понадобилось ловить руководителей профсоюза по всей стране, оказалось достаточно окружить гостиницу, где поселились делегаты. Тех, кто не участвовал в заседании, ночью забирали в их квартирах. В первую же ночь схватили около 4000 человек, затем к ним добавили еще 6000. Среди прочих задержали Киёвского, Бартошевского, Зиманда и многих других знакомых Лема. Блоньский, который тоже ждал ареста, пророчил, что после Рождества начнется советское вторжение[1068]. Брали не только оппозиционеров, но и представителей прежней элиты, включая Герека, Ярошевича и Бабюха. Всех отправили в лагеря для интернированных. На улицах городов появилась бронетехника и военные патрули, гревшиеся у бочек с горящим углем. В 6:00 утра 13 декабря по телевидению выступил Ярузельский, сообщивший о переходе власти в руки Военного совета национального спасения и о введении военного положения.

Это событие вернуло Лема в состояние 1968 года – он опять в панике сжигал документы. Но теперь пришел в такое отчаяние, что решился на отъезд из страны. «Я попросту ошибочно думал, что власть не сделает того, что она сделала, – говорил он Бересю в интервью. – Ошибка вытекала из простого, в принципе, расчета: я просто не мог представить, что кто-то может быть заинтересован в том, чтобы все наше достояние, все, что было приобретено за 27 миллиардов долларов, разлетелось в пыль. А иначе не могло быть, потому что при военном положении экспорт должен был упасть»[1069].

В стране действовал комендантский час, не выходила пресса, кроме «Трыбуны люду» и «Жолнежа вольности»; для выезда с места прописки требовался пропуск; распускались все общественные организации, включая СПЛ; были запрещены собрания и манифестации. А над зданием ЦК ПОРП теперь реял не красный флаг, а национальный польский – прямо как в Радоме во время рабочего мятежа. Неделю после введения военного положения там и тут вспыхивали забастовки протеста, в наиболее горячие места перебрасывали отряды спецназа, которые ночами атаковали стачечников, используя слезоточивый газ, прожекторы и петарды, а кое-где и огнестрельное оружие. Наиболее ожесточенное сопротивление силы правопорядка встретили в Гданьске и в Силезии. К 22 декабря власть окончательно взяла ситуацию под контроль.

В этот день Щепаньский записал в дневнике: «После варшавского хаоса Краков кажется стоячей водой, хотя и здесь люди сидят по тюрьмам, и здесь по улицам ходят патрули, а рядом, в Нове Хуте, решительные рабочие продолжают занимать кислородную станцию. Я не могу ни за что взяться. Хожу в „Тыгодник“, там постоянно заседают бессильные сотрудники, делятся друг с другом новостями, которые невозможно проверить <…> Был в Союзе [польских литераторов], он запечатан, но там имеется нечто вроде убежища <…> Множество ужасных случаев из-за отсутствия телефонов. Скорая не успевает к больным и роженицам. На улицах находят избитых, брошенных людей. Многих вызывают на допросы <…> Вчера был в Клинах. Со Сташеком и Янеком Блоньским составляли мрачнейшие гороскопы. А тем временем идут приготовления к праздникам. Сегодня за бешеные деньги купил елку <…> В Сондецком повяте остановлено автомобильное движение. Собирают высокие штрафы. Похоже, блицкриг Ярузельского удался. Остаются очаги сопротивления в Силезии и на Побережье»[1070].