Остается попробовать дать рассказик в такой журнал, как «Дружные ребята», в расчете, главным образом, на то, что хорошо и честно написано. В письме своем к ним я отнесу рассказ к теме дружбы. И, может быть, Вам повезет. Попрошу их Вам ответить, а не ответят – напишите, и я еще попрошу.

Ваше одиночество и неувязка биографическая с литературным миром создают у Вас о нем неверные представления: литературный мир – это не субъект, подлежащий нравственному суду, а среда, через которую надо пробиться, как пробивается каждый, кто создает себе профессию: крестьянин идет в лес с ружьем, писатель в журнал с хитростью.

Когда строили Каменный мост, разве те, кто стоял в холодной воде в Москве-реке или нырял между бревнами, думали о счастье тех, кто будет ходить потом по новому мосту? Или тот, кто после пошел по замечательному мосту, может вспомнить имена тружеников, получивших на строительстве вечные ревматизмы конечностей? Нет, ни потребители не вспомнят, ни рядовые строители не найдут облегчения в радости будущих людей.

Конечно, я могу то и другое сделать, как мог бросить курить, мог написать книгу, мог выстроить дом в невозможное время, мог добыть себе Лялю, и еще мало ли что я могу. Мне иногда кажется даже, что я все могу, если мне дадут и сам я себе дам полную свободу, обеспеченную невозможною ленью. Вот в этом-то тесте ленивом приходит такое мгновенье, когда вдруг захочется взяться за него и, не отпуская, действовать с огромным риском поломать себе ноги и руки.

Да, я могу дать себе обет и начать, и все довести до конца, но вот решиться на обет очень трудно, и непременно требуется, как условие для разбега самолета, тоже совершенно свободная площадка для разбега личности.

631

21 Августа. Вчера весь день простоял серый, задумчивый, тихий и глубокий. Сегодня солнце борется с туманами и облаками.

Ночью вспоминал лукавого царедворца А.Н. Толстого – до чего он был талантливый, поверхностно-легкий и плут. Редкое сочетание способностей в русском литераторе. Что-то купеческое было в плутовстве Толстого. А у Горького плутовство особое – людей прежней мещанской слободы. И тому и другому легко было с нашими властями: оба в своем отношении к ним были свободны, Горький наигрывал в себе веру в социализм, Толстой устраивал свои делишки неплохо. Я же и сейчас несвободен от личного раздражения и происхождение этого раздражения понять в себе не могу. Думаю, что <вымарано: это от глупости:> я все еще стараюсь видеть идею в нашем движении простодушно.

В Ляле я стерегу никак не хозяйку, не жену даже. Она была мне последнею дверью, которая раскрылась передо мной в общество. Первая дверь была в Париже: приоткрылась и захлопнулась. Последнюю Ляля открыла, и я почувствовал себя наконец человеком. Вот и надо понять, что же именно во мне самом было такое, что вывело меня в люди: ведь мои успехи в литературе, Ляля и проч. были в результате чего-то – чего? Если, как говорят, талант, то это само по себе ничего не говорит: талант – это сила добра и зла, но что же именно создает поведение?