23 Августа. Из легкого сизого тумана вышел красный день.

Ляля вчера вывихнула ногу по пути в Звенигород, и сегодня решается вопрос, едет она в Москву за деньгами или Катя.

Вчера приходили с сочувствием (нога так все и болит) доктор Михеева Анна Ивановна, Елена Васильевна Штейнгауз (жена Лавра Никол.), доктор Фрида Ефимовна Шуб, Анна Евдокимовна Каштаньян (жена Хачатура Сергеевича), Анна Ивановна Казина, Андрей Фед. Мутли.

Умные женщины потеряли всякий интерес к политике и ограничиваются своим женским миром.

Однако, не произнося слов, все живут какою-то своей жизнью с учетом если не всего течения, то всего ближайшего: так щепочка плывет по быстрине, ныряя, сворачивая, крутясь, проталкиваясь.

Ясно, что равнодействующая общественных сил теперь направлена в сторону реакции, что вообще в нашей

634

стране революционные идеи изжиты. И еще ясно, что и во всем мире теперь реакция, направленная в лоб против нас. Предстоят вообще большие перемены, и затея моя выйти на большую дорогу, по-видимому, построена тоже неверно, как неверно я выпалил статьей о постановлении ЦК и сценарием. Думаю, что, скорее всего, «Царя» надо отложить, а то получится как со сценарием: скажешь, а тебя сто языков поправляют.

У нас живут два быка, советский бык Мартынов («честный коммунист») и норвежец Мутли (тоже «честный»). Их можно послушать, но, конечно, это только две волны от плывущего, правая и левая: самого же пловца не видать.

Относительно «Царя» вывод такой: я запутался из-за «большой дороги», на которую меня поманила «Кладовая солнца»; и бык Мартынов, взяв меня на «сомнение», как на рога, принес мне великую пользу. Я теперь не вернусь к «Царю» до тех пор, пока не вытравлю из себя до конца мысль о «большой дороге».

Есть во мне большое, чистое чувство природы, которому надо верить, отдаваться и не загрязнять его мыслями о «большой дороге». Ведь не возьму же я славу Фадеева в промен на свою, и даже путь Шолохова ничего мне не подсказывает, потому что я много впереди его: он мог написать только о родной земле хорошо, а я могу написать о чужой земле, как о своей.

Есть в моей природе личной чувство вечности, и я говорю о нем, когда пишу даже о собаках, и вот почему я создаю прочные вещи и моему «Колобку» уже за сорок лет. А «Кладовую солнца» будут читать как новое и через сто лет.

А на большой дороге вечности нет... Там люди проходят, и хочется выйти на нее только по старой памяти: там Пушкин шел, и Грибоедов, и Гоголь, и Тургенев, и Достоевский. Конечно, их бы теперь не пустили. Но кажется иногда, что, может быть, и не внешние условия виноваты,