– Скажите мне, Владимир Ильич, как старому товарищу, – сказал я, – что тут делается? Неужели это ставка на социализм, на остров «Утопия», только в колоссальном размере? Я ничего не понимаю…
– Никакого острова «Утопии» здесь нет, – резко ответил он тоном очень властным. – Дело идет о создании социалистического государства… Отныне Россия будет первым государством с осуществленным в ней социалистическим строем… А!.. вы пожимаете плечами! Ну, так вот, удивляйтесь еще больше! Дело не в России, на нее, господа хорошие, мне наплевать, – это только этап, через который мы проходим к
Позже, выражая недоумение позицией Ленина, Соломон отмечает: «Мне вспоминается, что Ленин уже задолго до смерти страдал прогрессивным параличом, и невольно думается, уж не было ли это просто спорадическое проявление симптомов его болезни…»
Ленин твердо верил в марксистское кредо, изложенное в «Манифесте Коммунистической партии». Для него этичным было все, что шло на пользу и на благо рабочего класса, а все, что вредно, – неэтичным. Подобное учение морального релятивизма, если следовать ему до логического конца, неизбежно ведет к той аморальности, которую таким образом сжато сформулировал Иван в «Братьях Карамазовых» Достоевского: «Если Бога нет, то все дозволено».
Действительно, Ленин и его соратники во всей своей революционной деятельности избрали своим руководящим принципом именно эту краткую формулу духовного и морального нигилизма.
Однажды в сентябре 1915 г. некий эстонец по фамилии Кескюла[102], бывший партийный соратник Ленина, встретился с германским послом в Берне герром Ромбергом. Кескюла рассказал Ромбергу, какой бы стала внешняя политика русского правительства, если бы к власти пришли большевики. 30 сентября Ромберг отправил в берлинское министерство иностранных дел донесение с изложением этого разговора. Одновременно в Берлин выехал и сам Кескюла.
Несколько лет назад, впервые ознакомившись с донесением Ромберга, я понял, насколько ошибался, предполагая, что связи Ленина с Берлином установились только после падения монархии – которое, между прочим, застало врасплох и немцев, и самого Ленина.
15 января 1915 г. Вагенхейм, германский посол в Константинополе, сообщил в Берлин о встрече с российским подданным, доктором Александром Гельфандом, который ознакомил его с черновым планом революции в России. Гельфанда (он же Парвус) немедленно вызвали в Берлин. Он прибыл туда 6 марта и сразу же был принят Ритцлером, личным советником канцлера Бетман-Гольвега. После краткого предварительного разговора Парвус вручил Бетман-Гольвегу меморандум на 18 страницах, носивший заглавие «Подготовка к массовым политическим стачкам в России». Парвус предлагал, чтобы немцы, во-первых, вручили ему крупную денежную сумму для организации сепаратистского движения в Финляндии и на Украине; во-вторых, чтобы они финансировали большевиков – пораженческую фракцию Российской социал-демократической партии, – вожди которых тогда жили в Швейцарии. План Парвуса был принят без колебаний. По приказу самого кайзера Вильгельма он получил германское гражданство и сумму в 2 миллиона немецких марок.