Генерал Крымов покинул мой кабинет свободным человеком. Единственное ограничение, наложенное на него Шабловским, заключалось в вызове в тот же день в 5 часов пополудни для дачи показаний Чрезвычайной следственной комиссии. Но генерал Крымов так и не явился в комиссию. Он отправился на квартиру ротмистра Журавского, близкого друга его семьи, и там застрелился. Он оставил объяснительную записку, которая была передана в Чрезвычайную следственную комиссию и, вероятно, до сих пор сохранилась в архивах по этому делу.

Дело Крымова помогло разоблачить двойную игру генералов. Их первоначальный план предусматривал захват столицы с тем, чтобы застать Временное правительство врасплох. И даже поняв, что им не обмануть правительство, они упорствовали в своем безрассудстве, хотя заговор уже провалился. Крымов стал единственным из них, кто имел мужество взглянуть правде в глаза.

Генерал Корнилов упорно отказывался признать истину. Вся степень его двуличия проявляется в интервью, которое он дал французскому корреспонденту Клоду Ане. В нем Корнилов заявляет:

«Если бы я был тем заговорщиком, которым выставляет меня Керенский, если бы я замышлял планы по свержению правительства, то я, естественно, принял бы необходимые меры. В назначенный момент я бы встал во главе своих войск и, без сомнения, вошел бы в Петроград, не сделав ни выстрела. Но в действительности я ничего не замышлял и ничего не готовил. И когда я неожиданно получил телеграмму Керенского, отправленную мне ночью 26 августа [в которой он вызывался в Петроград], то потерял двадцать четыре часа. Как вы знаете, я предполагал, что или телеграф перепутал, или в Петрограде бунт, или большевики захватили телеграф. Поэтому я ждал подтверждения или опровержения [телеграммы]. Таким образом я потерял целый день и ночь; я дал Керенскому и Некрасову преимущество… Железнодорожникам было приказано не пропускать мой поезд к пригородам столицы. Я мог бы поехать в Могилев, но меня арестовали бы в Витебске. Я мог бы воспользоваться автомобилем, но до Петрограда более 300 верст по плохим дорогам. Как бы то ни было, несмотря на все трудности, я все еще мог начать действовать в понедельник, наверстать упущенное время и исправить все ошибки. Но я был болен, страдал от сильного приступа лихорадки и утратил свою обычную энергию».

Во всем этом абсурдно-противоречивом заявлении налицо лишь один правдивый момент: моя ночная телеграмма, вызывающая Корнилова в столицу, привела к фатальным колебаниям со стороны заговорщиков. Они потеряли голову и запаниковали.