Председатель комитета снял копию с этого письма. Мне советовал обратиться в Военно-промышленный комитет к секретарю Урину.

Этого Урина я хорошо знала, да и он меня. Застала я его на Варварке, в доме купеческого общества. Просмотрев мои бумаги, Урин позвонил кому-то по телефону и, попросив прийти на следующий день утром, тоже снял копию с письма генерала Алексеева.

Возвращаясь домой, на Красной площади я невольно задержалась. Шел митинг. Толпа состояла из рабочих и солдат. Я прислушалась к речам ораторов, все больше евреев-большевиков. Были и возражавшие им солдаты, слышались и слова в защиту офицерства. Но явно побуждали крики изуверов-насильников. Народ сходил с ума.

С тяжелым чувством пришла я домой. Тут застала офицеров, желавших ехать на Дон, и поручика Закржевского, присланного ко мне офицерами Польского легиона, который тогда формировался в Москве. Если не ошибаюсь, в польских частях тоже произошел раскол: некоторые солдаты-легионеры перешли на сторону большевиков, и их офицеры были в большой нужде, почти голодали. Поручик Закржевский принес список 27 офицеров. Я дала ему 2700 рублей и 27 удостоверений нашего союза. Закржевского я хорошо знала, он был членом нашего союза. Но денег у меня не было для отправки офицеров на Дон. Я пошла к себе в домовой комитет и заняла 3500 рублей.

На другой день я направилась к Урину. Он взялся сейчас же познакомить меня с одним лицом, у которого есть деньги для Добровольческой армии. Когда я спросила – кто это лицо, Урин ответил, что назвать его не может и что не называл ему и моей фамилии. Отправились. Вижу вывеску товарищества Оловянишникова.

– Куда вы? Я уже была у Оловянишникова. Он грубо отказал.

– Нет, Марья Антоновна, Оловянишниковых много. Чем вы рискуете?

Мы вошли в огромный кабинет. За столом сидел Оловянишников, тот самый, у которого я была.

– A-а, вы все еще попрошайничаете, – встретил меня Оловянишников, – ведь я просил вас передать Алексееву, чтобы к нам за деньгами не присылал. Денег не дадим.

И долго еще он продолжал меня отчитывать.

Я поняла, что он прежде всего был против генерала Алексеева. Говорил резко, грубо. Типичный хам с миллионами, заработанными на поставках армии во время войны. Желая прекратить поток его речей, я встала, поклонилась и, не подавая руки, вышла из комнаты. Через минуту за мной вышел Урин. Видя слезы на моих глазах, он извинился:

– Не знаю, право, ума не приложу, почему это он так настроен против Алексеева?

Дома я все рассказала текинцу, приехавшему с капитаном Карамазовым и проживавшему у нас. Текинец сорвался и хотел немедленно «резать» Оловянишникова. Едва отговорила.