Расстались, и каждый поехал к себе домой. Извозчики в то время еще существовали. Был поздний вечер, падал тяжелый, влажный снег. Извозчик остановился у калитки ворот дома. Когда П. подошел к калитке, она внезапно открылась, он вошел, и калитка немедленно таинственно закрылась. Оказалось, что все жильцы дома должны были по очереди нести дежурство у ворот. Как раз дежурил отец и узнал сына сквозь окошечко.

– Скорей иди домой, – шепнул он, – я приду потом.

Дома была большая радость, когда увидали его. Правда, с белой повязкой на голове, но с ногами и руками. П. привез с собой свою пробитую пулей фуражку. Зачем? Он сам не знал. Мать попросила дать ей фуражку на память. Ему это было приятно. Когда сидел в ванне, мать все ходила по коридору. Он понял и позвал ее. Для матери он не был солдатом; для нее не имело значения, что он был на полголовы выше ее; для нее он оставался самым маленьким в большой семье. Как мягко она его обтирала! Вероятно, чуяло материнское сердце, что это в последний раз!

Приятели занялись исполнением задач, возложенных на них капитаном Ш. Пошли по указанным адресам. Успеха никакого. Никто не отворял дверей, а в лучшем случае говорили через двери. Попросили пойти сестер, результат был несколько лучше. Семью П. посетила одна дама, мать рыжеволосого юнкера К., бывшего с Прюцем в той же батарее в Добровольческой армии, чтобы узнать судьбу своего сына. П. навестил командира 2-й батареи Константиновского артиллерийского училища в Петрограде подполковника Ключарева. Он и его жена приняли его очень хорошо. Подполковник К. работал на Неве, где колол лед. Приятели посещали своих знакомых, где по молодости лет веселились, танцевали, но жизнь Петрограда в эти месяцы производила странное впечатление. Люди жили как в подполье.

Подошло Рождество. Собрался в Сочельник, по обычаю, только интимный круг семьи. Была маленькая елочка с несколькими свечами. Стол за исключением привезенного копченого окорока и печений, сделанных из донской муки, был очень беден: несколько рыб, соленых огурцов и немного хлеба военного времени. Но незабываемым и неизгладимым было общее настроение. Как всегда в рождественскую ночь, спущенные шторы, потушенный свет, и только мерцание свечек придавало торжественность празднику Рождества Христова. На этот раз не было ни веселья, ни радостей, а была тихая, спокойная сосредоточенность. Говорилось вполголоса, как бы боясь потревожить, вспугнуть то, что каждый переживал в этот день. Вероятно, то же самое переживали в катакомбах первые христиане, уверовавшие в вечную, незыблемую правду идей Христа Спасителя.