Помещение, где нас расквартировали, не было особенно представительным. Все было пригнано по казарменному образцу: кровати стояли в несколько рядов, оставляя узкий проход между ними; соломенные тюфяки, подушки, а о простынях даже помину не было. Во дворе – широкий и большой навес, как встречается это на постоялых дворах.

Записалось нас человек 40–50, это и составило сотню. Наличный состав – чисто офицерский. Если не ошибаюсь, ядром этой сотни послужила группа офицеров Черноморского полка Кубанского казачьего войска. Хотя дело подходило к кубанской весне, нам выдали полушубки, папахи, бурки и пр. Вооружение – шашки и кинжалы, а у кого не было винтовки, то и винтовку и все, что полагалось для коня, с придачей щеток и гребенок. У меня была винтовка пехотного образца.

Наличный состав разделился по своим полкам или держался вместе старой дружбой. Учений не было. Все спешили как можно скорее закончить формирование. Мой друг Зорин, кажется, за всю свою жизнь до записи в конницу не имел дела с конем и не знал, как к нему подойти и заседлать, а нужно сказать, что и конь ему попался неспокойный. Через несколько дней он решил оставить сотню и вернуться в свою родную пехоту.

Формирование наше продолжалось не долго. Да и некого было формировать и учить: приток добровольцев ослабел, а учить тоже было некого. Весь командный и рядовой состав сотни – природные конники: войсковые старшины, есаулы, сотники да хорунжие, уже не раз водившие своих подчиненных в жестокие схватки. Сколько нас, пехотинцев, было там? Один, два… и все. Затерялись в массе, присмотрелись, выучились и потом позже не уступали в боевом отношении сильным, храбрым и отважным бойцам.

Кое-как на скорую руку сбили нас в крепкую группу, закончили формирование, вернее, импровизацию – и на фронт. Фронт правительственных войск трещал по всем швам. Прошли неудачливые Выселки, не то – пропили, не то – проспали, и покатился наш фронт к кубанской столице. Нужно было спасать положение, и послали нашу сотню на подмогу.

На счастье, большевики не были особенно напористыми, но все же с каждым днем фронт приближался к Екатеринодару. Наша сотня походным порядком прибыла в район станицы Пластуновской. Здравый разум подсказывал, что уже всему пришел конец и Екатеринодар нам не удержать, но у каждого из нас теплилась маленькая надежда, что наше кубанское казачество перед опасностью сдачи Екатеринодара проснется и выступит на защиту своей столицы. По прибытии на фронт я попал в число всадников разъезда. Нашей целью было выяснить, занят ли женский монастырь в районе Пластуновской противником. Разъезд отправился, достиг монастыря, узнал, что монастырь не занят большевиками, и, отдохнув в монастыре, вернулся обратно. Как сейчас помню, когда мы уже оставили монастырь и были в пути, влево от нас мы встретили группу в 20–25 всадников, которые направлялись в монастырь. Ни начальник нашего разъезда, ни командир этой группы не остановились, не встретились и не обменялись своими сведениями о противнике. Разъезд в одну сторону, а сотня к монастырю, и как будто бы так и следовало быть, хотя обе группы были друг от друга в расстоянии 500–600 шагов. Мы вернулись в расположение нашей сотни.