С наступлением темноты было приказано в полной тишине выступить. Предполагалось ночью с 10-го на 11 марта незаметно пройти пространство между Калужской и Пензенской и открыть себе путь в горы. Сотня, по всей вероятности, была в арьергарде. По пути попался ручей или, быть может, горная речушка, воды в ней было мало, но берега были настолько круты, что лошади выбивались из сил, чтобы осилить переправу двуколок и повозок на другой берег. Этот ручей очень нас задержал. Движение, пожалуй, не было предусмотрено нашим штабом, так как нам не удалось проскользнуть намеченным путем, и с раннего утра пришлось отряду вступить в тяжелый бой с большевиками у станицы Калужской. Наша сотня была в прикрытии. Мы спешились и оставались в небольшой низине; здесь находилось казначейство, часть обоза, недалеко – не то шалаш, не то палатка: там были атаман, члены Рады, правительство и Покровский.

Впереди шел бой. К нам подходили раненые и сообщали о большом количестве большевиков, об их убийственном огне, о недостатке патронов у нас, а главное – что противник местами потеснил наших. Подобные сведения получали мы много раз во время боя. Создавалось тревожное положение. Тут же, по слухам, где-то близко находился и сам командующий отрядом полковник Покровский. Вера в удачный исход боя постепенно падала, и в сотне начали шушукаться, что в случае безвыходного положения нам нужно взять казну, атамана, правительство и самостоятельно уйти в горы.

В то время как среди нас в арьергарде росли и ширились слухи и предположения, вдруг раздался чей-то крик:

– Погибаем!!! Все, кто может, с оружием – вперед!!

Кто подал этот сигнал, так и осталось неизвестным, но вслед за этим криком последовал женский возглас:

– Где мой конвой? Где мой конвой? – И я увидел жену нашего атамана.

Сигнал «Погибаем!» сделал свое дело. Чувство опасности взбудоражило всех нас. Все кругом заволновалось; обозные, беженцы, члены Рады и правительства – все высыпало на склон небольшой возвышенности и цепь за цепью, без команды и командиров, двинулось вперед. Среди них я увидел и наших двух стариков кубанцев, генералов Карцевых. Скоро наш последний «инвалидный» резерв скрылся за возвышенностью. Прошло некоторое время, впереди как будто бы все стихло.

Командир сотни или взводный подъесаул Чигрин (кто из них – не помню) послал меня узнать, что делается на фронте и почему наступила тишина. Когда я, исполняя приказание, перевалил возвышенность и отъехал некоторое расстояние от сотни, то услышал крики «Ура!». Еще не зная причины победного крика, я на пути встретил председателя Государственной Думы Родзянко, который остановил меня и сказал дословно: