Его поэзия <…> была оригинальна и доступна: в ней изображалась повседневная жизнь, но так, что она превращалась в гротеск, в сюрреализм. Точнее, сама жизнь была сюрреализмом, а не стихи. Стихи только с точностью часового механизма отмечали это – просто, экономно и выразительно. Такую поэзию, однако (ее окрестили «помойной» в официальной прессе), трудно было опубликовать: хотя она, как всякое искусство, скорее выводила из помойки, чем вводила в нее[327].
Куда сложнее идентифицировать, например, Глебушку Луканова, «пьяницу, который рисовал фантастические картины, напоминающие древние сказки». Под это расплывчатое определение подходят как минимум два художника-нонкоформиста: Александр Харитонов (я лично склоняюсь к этой версии) и Владимир Пятницкий, известный широкому читателю как соавтор «Веселых ребят» Псевдо-Хармса. Вполне возможно, что в одном персонаже Мамлеев изобразил обоих, и вполне возможно, что никого из них.
Другими героями «Московского гамбита» стали поэты Леонид Губанов и Валентин Провоторов, Елена Джемаль, мистик Владимир Степанов и многие другие звезды московского андеграунда. Однако Мамлеев вводит в повествование и тех, кто не оставил никакого следа даже в южинском микрокосме. Один из них, некто Константин Пучков – прототип Виктора Пахомова, бездомного эстета без паспорта и определенного рода занятий.
Сам же Мамлеев явлен сразу в нескольких персонажах, самый выпуклый из которых – Валя Муромцев, прячущий рукописи (весьма симптоматично, что Юрий Витальевич отрицал свою тождественность этому герою, тем самым вынуждая еще более в ней увериться). Вот как он описывается: «Валя Муромцев, который писал рассказы о покойниках и гробах, был полненький, в некотором смысле жизнерадостный, обладал завидным здоровьем и мог выпить за один присест пол-литра водки»[328].