Мамлеев был в восторге от духа старого католичества, противостоящего современному миру золотого мешка и голого чистогана. Однако сложно сказать, насколько это чувство было взаимным; приведу лишь такое свидетельство священника-иезуита Алексея Стричека:
Два года провел у нас писатель Юрий Мамлеев с женой. Он любил говорить мне об индийских учениях. Как раз в это время мне пришлось писать статью на эту тему, и меня, лингвиста, просто удручала сложная терминология, которой в Индии придают некое мистическое всесилие. Диалога в этой области у нас с ним не получалось. В его рассказах меня смущало, что его персонаж-мертвец описывался[336].
Юрий Витальевич так описывал свое пребывание в Сен-Жорже: «В своих действиях иезуиты были очень лояльны – никакой русофобии. У них был скорее изучающий подход, и они никому не навязывали своих идей. <…> Священники давали преподавателям возможность совершенно свободно говорить на такие сложные темы, как Толстой, Достоевский и прочие. <…> Я думаю, они просто хотели понять, кто такие русские, как они мыслят и насколько глубоки их религиозные воззрения. И одновременно это был профессиональный институт, который обучал русскому языку и литературе»[337]. В принципе, неудивительно, что преподавание в «институте», как его называет Мамлеев, велось в свободной форме, а иезуиты не особо вмешивались в учебный процесс, поскольку на деле, если верить Алексею Стричеку, это были всего лишь интенсивные курсы русского языка для начинающих[338].
Жизнь Мамлеевых более-менее наладилась: у обоих была постоянная и не очень тяжелая, а в случае Юрия Витальевича еще и интересная работа, комната в особняке с живописным видом, но одно их все-таки тревожило – во Франции они находились полулегально и в любой момент могли быть депортированы. По крайней мере, так считали они сами. С этой бюрократической коллизией в биографии Мамлеева связан один момент, кажущийся мне чрезвычайно забавным.