В другом месте Мамлеев подтверждает читательскую догадку, прибегая к самопародии, чтобы тут же стать собственным адвокатом в лице Олега Сабурова:
Он прибавил, чуть передразнивая манеру Муромцева: – Вчера с мусенькой поймали черного кота. Все сделали как полагается: время, луна и прочее. Стали его стричь, а он так заорал, замяукал, а мы с мусенькой сели на диван и стали расшифровывать. Он орет, а мы расшифровываем и расшифровываем… И такое расшифровали, что волосы встанут дыбом. Ларион хохотнул, заключив: – Вот в этом и весь Муромцев. Олег вдруг разозлился: – Извините, но вовсе не весь. Ты берешь только негативную сторону, карикатуришь ее и создаешь не реальное лицо, а его черную тень. Это остроумно, зло, но далеко от сути…[329]
При поверхностном прочтении подобные сцены могут показаться небольшой литературной игрой, своего рода пасхальным яйцом. Но эта игра необходима Мамлееву, чтобы четко маркировать авторскую принадлежность, скажем, такого наблюдения:
Мое творчество – вне политики. Это – свободное, незавербованное, независимое искусство. Такой и была всегда настоящая великая литература. Но многие говорят, что на Западе, а больше всего в Америке, тоже господствует политика и коммерция, особенно последняя. Но если это так, то… политики у меня нет, а коммерческий подход к искусству не лучше, он попросту снимает вопрос об искусстве вообще. Чтобы стать преуспевающим писателем, автор должен превратиться тогда в полуидиота, чтобы штамповать свои «произведения». Это целая ментальная операция: и я еще не готов к ней[330].