Выше я уже говорил, что читатель «Московского гамбита» оказывается в позиции милиционера, который изучает непонятную рукопись, подозрительно напоминающую шифровку для отправки на Запад. Но из этой позиции есть выход или, скорее, решительный ход, словно на шахматной доске. Заключается он в том, чтобы войти в эту реальность, пусть ее и невозможно познать, и заявить: «Я здесь свой, а по ту сторону – чужие».

В этом и заключается подлинный сюжет романа, действие которого разворачивается внутри читателя. Поэтому он и остался непонятым не только на условном «Западе», но и в нашей с вами России. Но именно поэтому «Московский гамбит» всегда будет самым очаровательным антишедевром нашего великого антиклассика[332].

Вот такие интеллектуальные завихрения порой рождаются в голове, желающей оправдать Юрия Витальевича Мамлеева перед лицом жестоких, но по большей части справедливых книжных критиков. Вообще же «Московский гамбит», писавшийся тяжело и не принесший автору успеха, – это не столько художественное произведение, сколько значимый штрих к образу Мамлеева. Другой бы спокойно забыл о нем и больше не возвращался – в конце концов, у каждого писателя случаются неудачи, а у некоторых из них состоит вся библиография. Но Юрию Витальевичу явно не давало покоя это фиаско, и впоследствии он раз за разом будет пытаться написать что-нибудь в духе «Московского гамбита», но уже в «своем стиле»: по атмосфере поздние мамлеевские романы вроде «Блуждающего времени» ближе скорее к «Гамбиту», нежели к «Шатунам». Официально работу над «Московским гамбитом» Мамлеев завершит лишь в 2014 году, за год до смерти, когда выйдет сборник «Невиданная быль», содержащий цикл «Стихи Александра Трепетова». Это пятьдесят пять небольших поэтических текстов, среди которых есть, например, следующее шестистишие, которое, мне кажется, послужило бы хорошей эпитафией не только Александру Трепетову, но и описавшему его Юрию Мамлееву:

* * *

Переезд во Францию, несомненно, принес Мамлеевым облегчение. Сперва уехала Мария Александровна: хотя Юрий Витальевич, как я уже писал, будет бравировать резким разрывом с Америкой, уезжать совсем в никуда супруги явно не стремились. В Париже она устроилась корректором в газету «Русская мысль»; изданием тогда руководила Ирина Иловайская-Альберти, которая «была для эмигрантов как мать родная»[334]. Ирина Алексеевна похлопотала о том, чтобы Марии Мамлеевой выделили комнату в Медоне, пригороде Парижа, ставшем в XX веке французским центром русской эмиграции. До этого Марии Александровне приходилось снимать комнату на чердаке, где ее соседкой была Татьяна Горичева – религиозный философ и феминистка, которая еще сыграет заметную роль в писательской биографии Мамлеева. Вскоре Юрий Витальевич отправился вслед за супругой, и его определили все тем же «носителем русского языка»[335] при иезуитском Интернате святого Георгия.