Не раз уже писалось, например, о пристрастии Розанова к «теплому язычеству» и о его критике христианства, которая фактически, я думаю, сводилась к тому, что христианство слишком высоко для человечества и предъявляет таким образом невыполнимые требования к человеку. Отсюда вывод Розанова о том, что христианство ничего не может изменить в мире, что оно не смогло предотвратить, в частности, мировые катаклизмы двадцатого века.
Не раз уже писалось, например, о пристрастии Розанова к «теплому язычеству» и о его критике христианства, которая фактически, я думаю, сводилась к тому, что христианство слишком высоко для человечества и предъявляет таким образом невыполнимые требования к человеку. Отсюда вывод Розанова о том, что христианство ничего не может изменить в мире, что оно не смогло предотвратить, в частности, мировые катаклизмы двадцатого века.
На это, однако, напрашиваются возражения: во-первых, без христианства и без религиозной морали могло быть еще хуже; во-вторых, христианство, как и любая трансцендентная религия, исходит из наличия в человеке реального Божественного начала и на этом строит свои требования, и не вина христианства, что это Божественное начало стало все более и более затемняться в человеке[364].
На это, однако, напрашиваются возражения: во-первых, без христианства и без религиозной морали могло быть еще хуже; во-вторых, христианство, как и любая трансцендентная религия, исходит из наличия в человеке реального Божественного начала и на этом строит свои требования, и не вина христианства, что это Божественное начало стало все более и более затемняться в человеке
Есть в этой небольшой статье еще один симптоматичный момент, многое говорящий о том, как Мамлеев читал книги: «Розанов напоминает о словах, которые высказал император Вильгельм: „Славяне – это вовсе не нация, это только удобрение для настоящей нации“. Что-то знакомое, не правда ли, и вполне в духе Гитлера?»[365] То есть изо всех розановских наблюдений Юрия Витальевича заинтриговал только необязательный исторический анекдот, в достоверности которого сомневается сам автор.
Однако напомню: «Главное – не интеллектуальная корректность понятий и рассуждений, а стоящая за ними инспирация».
* * *
Итак, литературное сообщество позднеперестроечной России оказалось в затруднительном положении. С одной стороны, такие разные авторитеты, как Владимир Сорокин и Юрий Нагибин, хором уверяли, что из Парижа приехал абсолютный гений, равных которому в русской литературе нет и не предвидится: ради Мамлеева даже реанимировали шуточную на тот момент премию Андрея Белого (испытываю ни с чем не сравнимое садистское наслаждение, представляя, как Мария Александровна интересуется ее денежным фондом). С другой стороны – все своими глазами видели этого гения и слышали его ничем не примечательные речи. Я не вижу вины Мамлеева в этом противоречии, скорее оно возникло как следствие устройства литературного процесса того времени – коррумпированного от официозных вершин вроде Союза писателей до самых глубинных, подпольных своих оснований.