Из воспоминаний поэта Ильи Бокштейна: [Философ] Гарик [Модель] привел меня к Юрию Витальевичу Мамлееву. (Теперь он известный писатель, а тогда, конечно, не было напечатано ни строчки…) Коммунальная квартира, на двери шкура, то ли медвежья, то ли собачья. Холодная, неотапливаемая комната. Какой-то колченогий стол. Шпротики. Огрызки огурчиков. Больше ничего – даже хлеба. (Писатель пил зверски.) Посреди комнаты стоит сам хозяин. Глаза – Блока. Он меня о чем-то, видимо, спросил, я ему начал говорить какие-то свои глупости, уж не помню какие. На что Юрий Витальевич сказал: «Все это несущественно, молодой человек. Существенно умереть и хотя бы один раз в вечности воскреснуть»[402].
Из воспоминаний поэта Ильи Бокштейна:
– Я тут вспомнил, как впервые книжку Мамлеева вообще в руки взял, – сказал я Александру Степановичу. – Это было начало нулевых, роман «Блуждающее время». И там сзади, на обратной стороне, был блерб с хвалебной цитатой из журнала «Плейбой». И я подумал: «Боже мой, что здесь читать!» А я тогда не соображал просто, не понимал, кто и зачем Мамлеева тащит в глянец.
– К нему все ходил фашист один, не помню, как зовут. Он издавал какой-то фашистский журнал, когда еще это было возможно: со свастиками – «Белая раса», что ли. Он говорит: «Юрий Витальевич, давайте рассказы тиснем в наш журнал!» Маша как завизжала: «Да ты что, с ума сошел? Нас посадят!» Мамлеев отказался под ее влиянием и правильно сделал. А ему этот парень, который издавал фашистский журнал, говорит: «Как же так, Юрий Витальевич, вы в „Плейбое“ публикуетесь, а в русском националистическом журнале отказываетесь». Думал, загнал Мамлеева в тупик, но он отвечает: «Понимаешь, какая штука – сейчас меня издавать перестанут и все. „Плейбой“ – ну и что? Это же не порнуха, это же голые девки. Все мы люди. Ты любишь голых девок? Ну вот, и я тоже люблю голых девок». Тот обиделся, ушел и, по-моему, не приходил больше.