– Да.

– Ходил на Мичуринский?

– Нет, она сейчас никого к себе не пускает, очень боится заразиться. Но она мне звонит через день. Следит, хочет проконтролировать, что написано.

– Вот, вот! Вот это самое страшное! – воскликнул Грушицын. – Смотри, у него же есть «Воспоминания», да? Вот эти «Воспоминания» я подсказал. Я сидел, когда она, как обычно, ныла, что у нее нет денег, у них нет денег. Я говорю: «Я вам подскажу очень простой способ, как заработать деньги, и немало. Сделайте „Воспоминания“!» Она сразу: «Юрочка, действительно, надо „Воспоминания“!» Но она такое говно сделала из его воспоминаний!

(Впоследствии разные мои собеседники подтвердили версию Грушицына о том, что уже почти тотально слепой Юрий Витальевич и правда доверил Марии Александровне редактуру «Воспоминаний», никак не вмешиваясь в ее творческий процесс. Впрочем, злые языки говорят, будто это началось сразу после их замужества, когда Мамлеев еще не жаловался на зрение. Эти же языки, не будем поминать их вслух, чтобы лишний раз не тревожить недавно умерших, резкую перемену мамлеевского почерка списывают на самоуправство безгранично любимой им супруги.)

– Она – его злой гений, – начал искренне злиться Александр Степанович, подливая мне при этом чаю. – Она его физически била, например. Я, бывало, приходил – стекло разбито в двери. Я спрашиваю: «Это что такое?» А она: «Да вот так как-то». Я почему это все никогда не говорил никому? Я просто боялся, что она на меня в суд подаст. Она меня люто ненавидела. Первый конфликт у нас случился вот как. У них была соседка по даче в Переделкине – какая-то вдова писателя малоизвестного. Мы у них посидели, и я говорю: «Как у вас все вкусно!» А Мария услышала и говорит: «А что, у Юрия Витальевича невкусно?» Я говорю: «Да там как-то особого значения не придают кухне. Они люди элитарные». И она это приняла в свой адрес и обиделась. Потом Мамлеев мне говорит: «Ты у Маши прощения попроси, а то она на тебя обиделась». Мне не сложно, попросил прощения. Но это злопамятство ее все равно не оставило, она меня не простила. Она очень ревновала, когда мы уединялись у него в кабинете и говорили там часа полтора. Она щеки надует, сидит на диване: «Я вам что, мешаю? Я вам не нужна?» Ревность такая идет. В общем, она меня возненавидела так, что начала обвинять в том, что я сломал у нее дверь, например. Она говорит: «Ты сломал у нас дверь!» Я говорю: «С чего вы решили, что я сломал дверь?» Она говорит: «Ты последний закрывал и сломал». Потом как-то Мамлеев звонит и говорит: «Ты диван сломал». Или какой-то портрет разбил. Ну то есть полная чушь. Зачем мне бить портрет и ломать диван! Я говорю: «Слушайте, вы какой-то ерундой занимаетесь! Какие-то обвинения беспочвенные». В общем, все вот так наматывалось, наматывалось, и в итоге Мамлеев говорит: «Давай будем встречаться, когда Маши нету?» Я говорю: «Ну, давайте».