– Ишь ты, – улыбнулся, кажется, Шаргунов. – Кто же это такое написал?

Марк Григорьев замялся, стал судорожно вертеть журнал так и эдак, невротически листать страницы, пока наконец не нашел ответ: «Алексей Челноков».

– Это еще кто такой? – спросил кто-то.

– Знаем, знаем такого, – вздохнул вроде бы Дубшин, и из-за его полунеодобрительного тона у многих распорядителей церемонии сосредоточенно нахмурились лица. Исключением стал Тимофей Решетов, который все так же благостно улыбался, будто радуясь мысли о том, как в эти секунды, пока все суетятся, спокойно и размеренно растут его ресницы.

– Наш человек, – нехотя, но все же подтвердил Шаргунов. – Что еще пишет?

– Сейчас, – замялся Марк, выискивая цитату позрелищнее. – Вот. «Наркотики и алкоголь были для него тем допингом, который быстрее приводит к финишу, называемому „метафизическим концом сущего“. Последнее же было главной темой споров и разборок в Южинском. Днями и неделями, словно в горячечном бреду, там бормотали и кричали о черной магии и великих алхимиках Средневековья, о мировой энтропии и близком конце Света, о мистических ритуалах Древнего Египта и современном оккультизме. Там совершались странные ритуалы, на манер сатанинских»[461].

– Провокация! – вдруг заорала мне на ухо какая-то женщина с одержимым взглядом на серо-коричневом, уставшем от жизни лице. – Это провокация!

– Не провокация, – засмеялся Тимофей Решетов, – а профанация.

– Вот да, что-то такое, – согласился Марк Григорьев и вернулся на свое место в зрительном зале.

Людское шипение замедлялось, становилось гуще. Некоторые дополняли его сюрреальными зевками – то есть они зевали, не прикрывая рот, но и не открывая его, зевали всеми внутренностями черепа, удерживая сон где-то посередине, не впуская его в себя, но и не выпуская в мир вовне.

– К слову о журналах, – сказал кто-то из ведущих. – У нас сегодня еще хотел бы выступить Максим Семеляк, известный очень журналист, который сподвижнически продвигал Мамлеева в том числе в глянцевых изданиях. Да и вообще не последний человек в мамлееведении или, если угодно, мамлеевологии. Максим, вы с нами?

Глаза ведущего забегали по залу, как совсем недавно бегал глазами и головой Шаргунов – впрочем, бег его глаз был уже не таким птичьим. С бархатного кресла поднялась одутловато-могучая фигура Семеляка, прошагала к микрофонной стойке.

– Я, если честно, уже многое услышал из того, что сам хотел сказать, – заговорил Семеляк голосом, напоминающим радиоточку. – Может, у вас есть какие-то вопросы, на которые я мог бы ответить? Если нет, то нет.