Сколько раз, смешавшись с разноплеменной толпой рабочих-иностранцев, они слышали здесь окрики французских ажанов:

– Тихо! Эй, вы, там, дикари! Вам говорят!..

Потом часы ожиданий, грубость и хамство чинуш, отказ в выдаче «рабочей карты», то есть запрещение трудиться, потеря последней надежды, впереди – мрак, отчаяние, голодная смерть.

Вот он, Service bes etrangers (отдел для иностранцев).

Как будто все по-старому…

Нет, не по-старому!

Проверяющий при входе паспорта ажан, увидев советскую «книжицу», вдруг вытягивается в струнку, подносит руку к козырьку и почтительно указывает на лестницу, ведущую в зал, предназначенный для особо почетных посетителей отдела. На его дверях надпись: Sujets americains, britanniques et souietiques (Американские, британские и советские подданные).

Каждого нового советского гражданина встречают там почтительным поклоном. Вместо хорошо ему известного хамства нижнего этажа – предупредительность, любезность. Вместо деревянных скамеек, которых не хватает для всех «дикарей», и вынужденного стояния – мягкое кресло для каждого посетителя. Подходить ему никуда ни к кому не нужно – чиновник сам подходит к нему.

Через двадцать минут он выносит ему новое удостоверение личности – carte d’identite – с пометкой в рубрике «национальность» – souietique. Посетитель платит установленную таксу – 400 франков. Кассир галантно говорит merci (спасибо). Чиновник провожает до двери и на прощание отвешивает поклон.

Когда новый советский гражданин спускается по лестнице и видит сквозь стеклянную перегородку хорошо известную ему картину «хождения по мукам», ему вновь хочется крикнуть на весь зал, на всю префектуру, на весь Париж, на весь мир:

Когда он входит в подворотню дома, в котором прожил двадцать с лишним лет, его встречает, как и всегда, подметающая двор консьержка. Но сегодня и консьержка не такая, как раньше! Она не брюзжит, как брюзжала ежедневно в течение двадцати лет подряд, что месье вчера при входе скрипнул дверью, что он не вытер ботинок и оставил след на двух нижних ступеньках, что позавчера громко разговаривал с посетителями в четверть одиннадцатого вечера, когда все жители дома спят, что вытряхивать простыни и одеяла разрешается только с десяти до двенадцати утра и т. д.

Сегодня он не услышит вполголоса брошенных за его спиной слов: «Когда мы наконец избавимся от этих…» Консьержка уже прослышала, что в «русском Париже» происходит что-то необычайное и что русские собираются покинуть «прекрасную Францию» (вот чудаки!). Когда же квартирант как бы невзначай вынимает из кармана новенький, только что им полученный паспорт и небрежно помахивает им перед ее носом, она сразу догадывается, что именно произошло, правильно оценивает обстановку, немедля прекращает обычное брюзжание и начинает уверять, что она всегда глубоко уважала месье и всех вообще русских и ей, право, очень жаль, что месье собирается уехать (может быть, он еще передумает?), и что если ему не все нравится в доме, то ведь это очень легко урегулировать…