Командир 9-й роты капитан Швецов наклонил голову.

– А об Ильине, господа, никто не может ничего сказать?

Молчание. Я робко поднял руку.

– Подпоручик Макаров.

Я встал, пунцово покраснел и прерывающимся голосом – это было мое первое выступление на общем собрании – начал говорить:

– Позвольте доложить, господин полковник, что я очень хорошо знаю Ильина. Мы были шесть лет вместе в корпусе. Отец его отставной полковник, кавалерист, живет у себя в небольшом имении в Тульской губернии. Могу засвидетельствовать, что сам Ильин человек скромный и хорошо воспитанный.

– Вы с ним в переписке?

– Так точно.

– Вы его предупредили о необходимости иметь некоторую помощь из дому?

– Так точно, я ему написал.

– Благодарю вас.

Я со вздохом облегчения опустился на свое место.

– Больше никто ничего об Ильине не знает?

Молчание.

– Ставлю на голосование вопрос о приеме в полк портупей-юнкера Азанчевского-Азанчеева и фельдфебеля Ильина. Кто согласен – прошу сидеть, не согласен – встать.

Все сидят.

– Приняты. Объявляю общее собрание закрытым.

Через минуту читальня опустела.

В начале августа, мы были еще в лагерях, явились новые офицеры. Явился и Ильин. И сразу всем чрезвычайно понравился. Был он, действительно, премилый и очень симпатичный юноша. В свои 19 лет он еще больше вытянулся и раздался вширь. Но над туловищем Голиафа возвышалась совершенно мальчишеская кадетская физиономия с большими серыми глазами, длинными ресницами и с губами, вечно растянутыми в широкую улыбку. Он был похож на 7-месячного дога, у которого уже все как у взрослой собаки, и ноги, и хвост, но только морда еще осталась щенячья.

Больше всего привлекало в нем счастье, щенячий восторг, который выпирал отовсюду от сознания, что он наконец взрослый, офицер, да еще офицер Семеновского полка.