Порыв не терпит перерыва – это нам долбили еще в военном училище.

Говорю Комарову:

– Послушай, надо вылезать и идти поверху!

– Да не иначе как так, вашесбродие!

– Ну, Господи, благослови! Подсади меня!

Вылез я наверх, пробежал немножко вперед, повернулся спиной к немцам и стал, что было сил диким голосом вопить:

– 12-я, выходи! 12-я, ко мне!

В числе вещей, которые я привез из Петербурга, был у меня свисток-сирена, с на редкость пронзительным и противным звуком. Других таких в полку не было. Еще на занятиях в резерве я приучил к нему роту. Один протяжный свисток – значило: «внимание». Два коротких – «вызов начальников». Три коротких – «вся рота ко мне».

Вперемежку с криками стал махать палкой и свистеть: раз-два-три… раз-два-три…

Еще раза два крикнул, свистнул и вижу: показывается голова фельдфебеля Ермолова, взводного Камкова, выскакивает один, другой, третий… Кучка здесь, кучка там… Наконец повалили… выскочила вся рота…

В написанном виде это довольно длинно. На самом деле все заняло не больше минуты. Ко мне подскочил Комаров:

– Вашесбродие, не стойте так, бегите, убьют!

Точно не все равно было: стоять или бежать.

Весь воздух кругом выл и свистел. Как сейчас помню, один подлый осколок пропел около самого левого уха. Но в эту секунду мне совершенно было все равно, убьют или нет.

Никакого «упоения в бою и бездны мрачной на краю» я, разумеется, не испытывал. Но то, что мои люди, как говорил державный основатель, «на тысячи смертей устремляясь», по моему голосу за мной пошли, и как пошли, и я знал уже, что и дальше пойдут, доставило мне тогда ощущение самого острого счастья. Это была одна из счастливейших минут моей жизни.

Когда я понял, что кончено, пошли, я повернулся и рысцой побежал к первой линии.

Прежде чем прыгать с саженной высоты в окоп, я на мгновение задержался. В голове промелькнула фигура солдата, вот так же соскочившего и напоровшегося на штык.

Наклонился над окопом и крикнул:

– Пригни штыки!

Снизу ответили: