Дали опять черный чай с консервированным молоком, масло, холодное мясо, яйца, ветчину, рыбу и апельсиновый мармелад. Два последних кушанья, конечно, из жестянок.

Часов в десять утра в дверях моей палатки появилось странное существо. Не то мужчина, не то женщина. Сухая, лет пятьдесяти длиннозубая дама, одета во френч, желтые галифе и высокие желтые сапоги со шнуровкой. По справкам оказалась леди Мюриэль Педжит, которая на свои средства привезла из Лондона 20 «фордов» в целях помочь восьмимиллионной русской армии справиться с немцами.

Кроме настоящих шоферов и механиков, обслуживали ее отряд человек сорок ловких, элегантных людей более чем призывного возраста. Самый старый не больше 26 лет. Все из богатеньких петербургских семейств. Прямая дорога им была бы на ускоренный курс военного училища, а там в прапорщики, в пехоту… Тем более что образование у большинства было не ниже университетского. Среди них я узнал двух моих коллег по Министерству иностранных дел. Но кататься на автомобилях в тылу было, конечно, много интереснее и много вольготнее.

Не успел я переварить мой утренний чай, как два элегантных санитара погрузили меня на носилки и впихнули в «форд». Чтобы было не скучно, со мной села сама лэди Мюриэль, а на козлы посадили Смурова.

Во время дороги качало, трясло и швыряло невероятно, и я не раз с сожалением вспоминал моего вчерашнего «севастопольского» возницу. Через полчаса мы были в Луцке и подкатили прямо к военному госпиталю.

Для нас это было маленькое разочарование. Мы, то есть главным образом Смуров, целились на госпиталь Красного Креста. Они были в 10 раз лучше военных. Оно и понятно. Военно-санитарное ведомство могло тратить на человека в день, кажется, что-то около 75 копеек. А Красный Крест из своих миллионных средств широкой рукой сыпал рубли. Ясно, что и офицеры, и солдаты ловчились попасть именно туда, а не в военные госпиталя.

Но объяснять все это иностранке было не очень удобно, и я сделал вид, что она привезла меня именно туда, куда я хотел.

Госпиталь в Луцке, как и большинство госпиталей на войне, был приспособлен из какого-то учебного заведения. Было бедновато, но чисто, и чувствовался порядок.

Больных и раненых было много. Меня вымыли – большое наслаждение! – и отнесли на перевязку. Марлю не отдирали. Очевидно, на мое счастье, последнее слово перевязочной науки до Луцка еще не докатилось. Положили в маленькую офицерскую палату. Там лежало уже человек пять раненых. Все более или менее тяжело. Никого из них я не знал.

Рядом со мной лежал молодой офицер Гренадерского полка, раненый во время немецкого обстрела 6-го числа. Вливали ему соляной раствор, и был он большей частью без сознания.