Перед окончательным разрешением меня взяли в перевязочную, померили температуру, оказалось 36,7, заново перебинтовали и, наконец, сказали:

– Ну, Бог с вами, поезжайте!

В пять часов пришла телеграмма из Александровской общины, что все будет сделано, а в девять часов вечера четверо санитаров со Смуровым впихивали меня в широкое окно вагона и укладывали на бархатном диване на разостланную клеенку. Из раны все еще сочилась какая-то гадость, а портить казенную обивку не следовало.

Вагон был совершенно пуст. Только у соседнего окна стоял единственный, кроме нас, пассажир, небольшого роста, с розовыми щеками и седой бородкой, симпатичного вида господин лет за шестьдесят, и с любопытством на нас смотрел.

Смуров получил последние инструкции, пакет с перевязочным материалом, какие-то бутылки… Комендант станции Киев с нами распрощался, и поезд тронулся.

В спальном вагоне 1-го класса Смуров ехал в первый раз в жизни, но чувствовал себя так, как будто бы никогда иначе и не ездил. Отправился в вагон-ресторан устраивать мое питание, а кстати, организовать и свое собственное. Затем потребовал у проводника подушку и одеяло и полез наверх, предварительно напоив меня чаем.

На следующий день часов в десять утра около моей открытой двери остановился наш единственный попутчик, вчерашний господин с седой бородкой. Долго на меня смотрел и говорит:

– Вы ранены?

– Ранен, – отвечаю.

– Как же вас выпустили из санитарного поезда? Может быть осложнение…

– Да у меня уже пятый день нормальная температура.

– Все-таки это неосторожно. Я потом вас посмотрю. Я врач, вы мое имя, может, быть, слыхали… профессор Рейн, а теперь министр здравоохранения…

– Конечно, слышал, профессор, и очень вам благодарен за внимание.

А сам думаю: час от часу не легче… Этого еще не доставало! Министр здравоохранения… знает, как я из санитарного поезда удрал… видел, как меня в окошко впихивали… Хотя военно-санитарная часть ему не подчинена, она в ведении добрейшего, но грозного принца Ольденбургского, но стоит ему кому не нужно два слова сказать, большие неприятности могут выйти и вокзальному санитарному начальству, а косвенно и коменданту станции Киев…

Но что-то в симпатичном и ласковом лице министра говорило, что он никому гадостей делать не собирается.

– У вас перевязочный материал с собой есть?

– Как же, – говорю, – все есть, и марля, и вата, и спирт, и бинты. Все это мне дали на вокзале в Киеве. Вот сейчас вернется мой денщик и все достанет…

– Он у вас шустрый парень, я уже заметил. А почему вы улыбаетесь?

– Да так, любопытно будет вспомнить под старость, что в этот раз на войне первую перевязку мне сделал ротный фельдшер, а последнюю всероссийский министр здравоохранения.