После замужества Екатерина стала известной в Петербурге хозяйкой великосветского салона, где собирались люди, придерживавшиеся консервативных взглядов. Позже Анна Тютчева будет вспоминать о ней. «Ум княгини Екатерины Николаевны был необычайно язвительный, характер цельный и страстный, столь же абсолютный в своих симпатиях, как и антипатиях, в утверждениях, как и в отрицаниях. Для нее не существовало переходных оттенков между любовью и ненавистью, на ее палитре были только эти две явные краски».
А Владимир Петрович пишет о своих родителях: «Отчетливо помню, как в ранние уже годы детства я постиг в атмосфере моих родителей, как надо любить Царя… Они жили в Карамзинских преданиях этой любви к Царю… Это был глубокий и высокий культ, но именно потому он не допускал ничего, похожего на ложь, на холопство, на заискиванье того, что удовлетворяет чванству. И Государь Николай Павлович, и Государь Александр Николаевич отлично знали про этот культ в семье Мещерских, интересовались тем, что говорилось в гостиной моей матери, но знали в то же время, что там не ведалось — что значит кривить душою и правда говорилась всегда полная, прямая и бесстрашная. Дух гордой, чистой и беспредельной любви к Царю Карамзина царил в нашей семье».
Разумеется, большим потрясением для всей семьи стала смерть Николая I. Князь Мещерский в то время учился в Училище правоведения. Позже он писал: «Другой смерти суждено было вскоре разразиться над нами. Помню, что чуть ли не в воскресенье на Масленице видел в последний раз Николая I. В санях он ехал один мимо балаганов, тогда стоявших на Адмиралтейской площади. Вид у него был все тот же богатырский, но лицо его носило печать величественной скорби, про которую в ту зиму все говорили. Про это выражение душевного страдания, как постоянное, нельзя забыть. Потом каждый из нас понял, что надо было быть тем необыкновенным духовным существом монарха, каким был Николай I, жившим заодно с Россиею, чтобы постоянно, в течение этого тяжелого года носить не маску, а именно естественное отражение на лице русской печали, и умирать от этой печали. Эта последняя страница царствования и жизни Николая I так была необыкновенна своим величественным драматизмом, что изображение ее было под силу только второму Шекспиру. Факт был несомненен: Николай I умирал от горя и именно от русского горя… Это умирание не имело признаков физической болезни, — она пришла только в последнюю минуту, — но умирание происходило в виде несомненного преобладания душевных страданий над его физическим существом: страдалец души побеждал богатыря тела; и когда он простудился вдруг, простуда бросилась на легкие и болезнь в этом колоссе силы пошла так скоро, что весь процесс болезни не длился и недели; душевные силы не могли противодействовать физической болезни, и физическая силы, в свою очередь, были слишком поражены душевным недугом, чтобы бороться с разрушительным процессом… Оттого этот процесс разрушения шел так быстро, и оттого немедленно после этой почти внезапной кончины по всему городу пошли ходить легенды: одна — о том, что Николай I был отравлен его доктором Мандтом, и другая — о том, что он сам себя отравил».