Далее он пишет об «антипатии к придворному миру», о «скептицизме и очень тонком понимании людей в придворном смысле», которые Александр разделял со старшим братом. И снова о «прямой и ненавидящей ложь натуре» Александра.

Встречаются они и зимой. Это время года располагает уже к серьезным разговорам.

«Утро 6 декабря было для меня памятно.

Накануне я видел Цесаревича на катаньи в Таврическом саду и спросил его: когда можно будет его на другой день поздравить.

— Приходите утром ко мне кофе пить, — ответил Цесаревич, — запросто; вам приятнее будет в нашем маленьком кругу.

В 8 часов утра я явился. За столом были только братья Цесаревича и воспитатели.

Тут Цесаревич мне сказал: если хотите побеседовать, приходите вечером после 10; если я не в театре, то я дома…

Цесаревич жил в павильоне между Эрмитажем и главным зданием Зимнего дворца и занимал три комнаты, весьма скромно обставленные, посредине была большая гостиная, направо кабинет, а налево спальня. День его проходил в известном порядке. Вставал он рано; в 8 часов был уже одет и пил кофе. Затем, все утро делилось между занятиями с профессорами и слушанием в иные дни докладов министров у Государя, затем шел завтрак и прогулка до обеда. После обеда занятия, чай вечерний у Императрицы, или вечер в театре.

Приглашением Цесаревича я воспользовался раза четыре. Беседовали мы втроем: Цесаревич, Его Брат Александр Александрович и я грешный…

Предметом бесед была политика. Прелесть их заключалась в том, что всякий вопрос живо интересовал обоих собеседников, и взгляды Цесаревича на русские вопросы всегда отражали в нем такой образ мыслей, где никогда не звучал ни один диссонанс, где никогда не слышалось ни сомнения, ни шаткости, ни влияния тогда сильного космополитизма».

В 1864 г. вместе с Николаем Александровичем, у которого появились первые признаки туберкулеза, Владимир Петрович отправляется в Голландию, на морской курорт. Лечение не приносит пользы, так как оно предпринято в стадию обострения болезни, но прервать его не так легко, и князя это сильно беспокоит: «Простой смертный, если он видит, что нет ему пользы от купанья, или что купанье ему вредит, берет и бросает это купанье и конец; но для Цесаревича вопрос являлся в сложной обстановке целого государственного дела: решению ехать в Скевенинген предшествовал медицинский придворный консилиум… Вследствие этого как допустить, чтобы вдруг весь маршрут был изменен, чтобы решение докторов было признано никуда негодным?.. как взять и бросить купанье по собственному почину на месте? Все это представлялось чем-то немыслимым, чем-то преступным и крайне вольнодумным против традиций какого-то этикета…».