В чем же причина? Мещерский отвечает: у императора были только добрые намерения, но те, кто трудился с ним над реформой, использовали ее не для блага крестьян, а для унижения дворянства: «Государь работал над этим делом с единственною мыслию совершить огромную социальную реформу для блага своего народа. Оттого его радость о 19 февраля 1861 года была искренна, а радость его сотрудников была испорчена вопросами и сомнениями вроде следующих: достаточно ли отняли у дворян земли, достаточно ли пошатнуто дворянство земельное в своих устоях и в своих основах, достаточно ли создано для него критическое и трудное положение?» Он согласен представить Александра наивным простачком, не связывавшим освобождение крестьян с неизбежным разорением части дворянства, лишь бы не допустить, чтобы император пошел на этот шаг сознательно и чтобы выбора у него по большому счету не было. Он даже придумывает объяснение подобной слепоте: во всем виноваты энтузиасты, завалившие государя нескончаемыми проектами реформ, оттого у него и не было времени подумать о последствиях и предпринять меры для их предотвращения.

По протекции статс-дамы Татьяны Борисовны Потемкиной, урожденной Голицыной, ее сестры Александры Борисовны Мещерской и по представлению министра юстиции Замятина Владимир пожалован в камер-юнкеры. Вскоре он познакомился с наследником — великим князем Николаем Александровичем и с его младшим братом Александром.

Он пишет: «Дорогою из Колпина до Царскаго Села предавался размышлениям. Я понимал и чувствовал, что начинало сбываться что-то такое, чего я сильно желал, это своего рода таинственное впечатление в жизни… Сколько раз под влиянием бесед с П. Козловым, одним из близких приятелей Цесаревича Николая Александровича, и разговоров с милыми друзьями нашей семьи Батышковыми, — родственниками Н. В. Зиновьева, бывшего главным воспитателем Великих Князей, я составлял себе идеальное представление об этом, тогда слывшем за необыкновенного по своим чарам, Великом Князе, и сколько раз, встречая его на набережной и глядя на это лицо, выражавшее, действительно, что-то особенное, какую-то утонченную и в то же время естественную и живую приветливость и дышавшее живым участием к окружавшей жизни, я думал, подобно многим, как хотелось бы с такою выдающеюся личностью говорить и говорить обо всем, чем тогда полна была русская жизнь… Но вот, около 10 час., я подъехал к Царскосельскому дворцу, и тут начал испытывать уже совсем другое чувство: не то застенчивости, не то конфузливости, не то растерянности, при входе в первый раз в жизни во дворец, где я никого не знал. Это чувство поглотило все остальные. Велел я о себе доложить, и меня ввели в какую-то небольшую комнату в нижнем этаже, куда первыми вошли Великие Князья Александр и Владимир Александровичи, первый — в своем финском стрелковом сюртуке, а второй — в своем лейб-драгунском сюртуке, в сопровождении графа Бориса Алексеевича Перовского. Я должен был самого себя представлять, и сам сознавал, что должен казаться очень глупым.